Журнал Современник - Наш Современник 2006 #1

Благодарю Вас за то, что Вы поддерживаете меня своим авторитетом, очень огорчён, что с Вас “спрашивается” за все мои обмолвки. Но прошу Вас этого не делать больше. Я всю жизнь отвечал сам за себя, жил только за свой счёт и за счёт своего авторитета и за все свои ошибки и обмолвки расплачивался сам. Интересно только, кто это меня осуждает и перед кем Вам приходится защищать мою честь? Покажите мне этого идеального, бесстрашного, высокоталантливого незапятнанного вепса. Где он? Почему я о нём ничего не знаю? Почему его нет рядом со мной?

“Каждая моя строчка свидетельствует примерно вот что: “не продаётся”… — пишете Вы. Так вот в чём дело! А я-то, дурак, всё стараюсь продать её подороже… Как же это можно: безблагодатным способом продать строчки, полные благодати! Конечно, Вы вправе возмущаться моим поведением…

Ваш ВЛКЪ, не желающий больше получать подобных писем, внимающий, когда с ним говорят о литературе, но не внимающий, когда его учат жить, потому что жизнь он прожил уже немалую и выработал в ней свою тактику и стратегию, от которых отказываться не собирается.

После моего ответа на какое-то время между нами снова воцарился мир… Но уже не прочный…

24 марта 1980 г.

Я веду очень безлюдный образ жизни — и ни про какую водку с кисломордым Вашим Карелиным не может быть и речи: даже поздороваться ленюсь.

Енот тут кишит сплошной, даже латыша нет1.

Между тем солнечный снег блестит — и гляжу я на него чаще через окошко, п. ч. живот, по-моему, очень плох. Например: почти не шевелюсь, а он всё болит, и бурятская трава (уже 30 дней пью) не помогает. Думаю, что в Москве, где пришлось бы бегать и страдать от разных известий и сведений, совсем бы никуда было б…

Ещё я разговариваю с неким В. Леванским, недавно принятым, как Вы знаете, в Союз. Большой был скандал на енотскую тему с ним.

Двое суток длился скандал. (Началось, конечно, с Волка…) Правда, М-дь тут выступил, как Пересвет и Ослябя. “Ты, — говорит (Леванскому), — побыл бы русским хоть год, тогда б не то, чтоб жаловаться — лапы бы на себя наложил от горя!”.

Больше я совершенно ни с кем не разговариваю. Хотя чувствую, конечно, что енот смотрит на меня, как на грозную достопримечательность, и смотрит как бы из засады.

Вообще же — перевожу латышские переводы, к тому же — бесплатно, т. е. вовсе неизвестно, где и когда напечатают. Чёрт знает, зачем я это делаю.

Затем, видимо, что не хочу писать про Блока для пластинки, что очень надо.

М-дь купил за 350 р. историю Карамзина и дал, со скрежетом, мне 1-й том.

Всем вепсам это надо иметь! Всем вепсам!… Очень написано хорошо, такая нежность…

Да, вот что. Цыбин много раз просил (и я как бы соглашалась), чтобы я выступила в апреле на каком-то там собрании.

Но, во-первых, я предполагаю пробыть здесь (если всё будет благополучно) до 14 апреля и, значит, могу просто опоздать.

Но к тому ж я думаю, что Цыбин смотрит на меня, как на штрафную роту (так при случае и сказать ему можно!). П. ч. выступить-то мне есть про что, и выступила б я на горюшко себе, конечно, и еноту в горькую досаду. А вот Цыбин — как ежели б мне в чём помочь (с Сохатым или там что), так нет его в природе!

И думаю я: здоровье не поберечь ли?

Как Вы смотрите, Волк?

Для здоровья Стивенсона я снова перечитывала.

Очень тихо живу, как видите.

Но вот про Струфиана — пылко мечтаю. Но совсем нельзя дозвониться Штопаному! И ведь, главное, слышит, небось, автоматную пищалку, так нет, чтобы повесить трубку! — всё лопочет, лопочет — сил нет!

Очень хочу в мою деревню весной, но опять боюсь, что если так буду чувствовать себя, то не выбраться… Тут, в загранице, вижу, как соскучилась!

Купила я тут для всех книжонку новую про сионизм: ухи вянут! Это как бы сборник резолюций ООН про землю обетованную.

Ну, Волк, прощаюсь и остаюсь пребывать

Ваш Мрвй.

18 июля 1980 г.

Перечитала свою рецензию на Вас1 и подумала 2 мысли: 1) очень уж она хвалительная (но вообще она мне понравилась), просто патока, мёд и амброзия; 2) я теперь — в о л к о в е д. (Муравей-волковед.) П. ч., можно сказать, заложен теперь камень в науку — волковедение.

Перечитала свою речь про Вурдалака2. Изумительная! Прекрасная! Только жаль, что наука неблагозвучно называться будет: упыриана!…

“Малый Вепсятник” (“Наш современник”) наконец вежливо вернул мне Блока. Подумать только: не потеряли! Какие благолепные, умытые вепсы!

Вепс Касмынин, между тем, не так плох (пока): снял только несколько стишков, причём 2 — действительно плохих, а за остальные буду воевать, хотя я прекрасно и тут вепса Касмынина понимаю.

Всё-таки, Волк, я Вас люблю.

Но если Вы ещё раз мне свою партийную скромность в нос сунете — очень рассвиреплюсь!

К пленуму по поээии я сочиню на бумажке речь — прекрасную, как про Вурдалака, и столь же неуязвимую. Ах, жаль, что не скоро еще!

(Но Вы должны как бы про это не знать — и за меня не отвечать, мол.)

Привет всем дома.

Ваш Мрвй-влквд.

9 августа 1981 г.

Я вот почему, Волк, посылаю Вам книжку: п. ч. Вы ничего не читаете, так, может, хоть её прочтёте — она маленькая, дня за 3 можно прочесть!3

Теперь, поведясь с Медведем, Вы и грамоте забудете: он быстро Вас отучит. И помрёте Вы, Волк, в невежестве, в тоске, на задворке Вепси.

П. ч. — от бескнижья — у Вас совсем не работает ни ум, ни душа, а только ноги бегают. Срам и стыд!

Мою книжку можете не читать: Вы её всё равно не поймёте. Вы думаете, в ней — эпитеты и прочая мура, и цитировали в своей внутр. рецензии разного шмеля — как он, мол, одет и обут… А дело не в том, отнюдь. Дело в том, что в ней, Волк, — весьма небывалый, давно не высказывавшийся (содержится) некий национальный характер (он весь, м. б., в интонации и в разном невидимом), и такого (вепсьего характера, а не просто вепсьей программы, например) в 100 раз больше тут, чем, например, в Волчьей книжке, и потому енот Мрвья ненавидеть будет глубже (чем Волка), ибо Мрвй предлагает еноту нечто, ни за что не съедобное еноту, независимо от внешней мысли…

А Вы, Волк, зазнались и ничего не понимаете!

Мрвья Вы не цените, Волк, и лень Вам пособить Мр-вью.

Стыд и срам!

Вы даже статью Мрвьиную не в силах прочесть, и Мрвей рассердится, всё отнимет и никогда больше ничего не подорит!

13 мая 1982 г.

Спасибо за все слова о моём Сальери!1

Журнал дошёл до меня только вчера.

Что сказать?

Это, Волк, не умрёт! Мне кажется, я могу спокойно помереть: хоть сегодня… П. ч. это останется надолго-надолго, и я могу только бога благодарить, что он сподобил меня, Волк, “сосуд скудельный”, столько всего сказать — родного, больного, правдивого, сердечного столько…

В жизни не испытывал Мрвй такого опустошительного счастья: да, Волк, я как во сне принимаю все эти дни “отклики”, и они и не смущают меня, и не радуют, а просто я тоже “буду любезен народу”, “долго”, п. ч. это сочиненье, в учёте всех даже жанров, — лучшее из всего, что я “видел и слышал” за ряд лет.

Однако я, Волк, совершенно не хочу помирать, даже и в “любезном народу” виде! Отнюдь! Отнюдь! Я еще должна сочинить про Вальтера Скотта и Пушу (как зовёт М-дь). И, наконец, — “Притча о Моцарте”! — о том, как “падают (“и тают, и никнут, и падают”) в трактирные улицы последние херувимы”, — это ж, Волк, пальчики будет облизать: “Притча о Моцарте”.

Если в “Сальери” Мрвй сравнялся с Белинским, то в “Моцарте” он вызывает, чтобы “сравниться”, К. Леонтьева, и будет — “не ниже”! (Как говорил Достоевский о Некрасове.)

Да, Волк, впервые в моей жизни не стыдно мне… перед Белинским, Тургеневым и некоторыми другими покойниками, которым: НЕ ОСКОРБИТЕЛЬНА моя речь!…

Ах, Волк, поймите Мрвья: он не хвастун, он — добросовестный!…

Обнимаю Вас и поручаю Вам все перья и крылья: т. е. пусть Ваша статья выйдет и следите, пожалуйста, за каждым словом и этапом публикации! Тут Вы, Волк, КАК ПЕРЕСВЕТ; один — за всех должны биться и победить!2 Ваш верный (сегодня такое число, к-е надо Мрвю упразднить; напишу вчерашнее: 12 мая 82.)