Перед лицом закона - Иван Абрамович Неручев

— В человека надо верить.

— Ну и верьте себе на здоровье, а нас более не терзайте!..

В руках у меня осталась подписанная Ксенией кассационная жалоба, скупая заводская справка — и все. Мало, очень мало! А что, если сделать попытку повлиять на Глаголеву? Обстоятельства до некоторой степени изменились в пользу ответчицы, в своей жалобе она чистосердечно повинилась, и завод, его руководство, его общественные организации протянули руку помощи. Это дает основания для гуманного шага самому строгому и принципиальному прокурору.

Встретив Глаголеву на участке, я выложил ей свои доводы. Та пожала плечами:

— Не понимаю вас, Курским! Филантропическая блажь у нас, советских юристов, никогда не была в моде. И уверяю вас, молодой человек, никогда не будет…

Отпор Глаголевой задел меня за живое:

— При чем тут блажь, да еще филантропическая?! Любите же вы кудрявые словечки…

Глаголева сурово посмотрела мне в глаза:

— Кстати, эта ваша возня с Торцовой очень напоминает усилия членов общества покровительства животных, о которых с язвительной резкостью отзывался Павлов.

— Моя возня обусловлена одним — вернуть к жизни, спасти человека, женщину. Пусть порочную — согласен. Возможно, она кое у кого вызывает отвращение, пусть. Но при всем том она не животное, а человек. Я считаю, что как раз такому человеку и нужно помочь. Здорового, сильного опекать не надо, он без нашей с вами помощи обойдется…

Глаголева не сдавалась:

— Чует мое сердце, молодой человек, дорогой Сашенька, что вы ошиблись при выборе профессии: ваша путеводная звезда не Плевако или Кони, а Макаренко или Ушинский. Убеждена, что вам лучше было бы пойти на педагогический! Что ж, сожалеть об этом поздно. Если же вы хотите остаться юристом, то примите мой совет: покрепче налегайте на протоколы судебных заседаний, а то я снова вынуждена буду представить замечания на ваше «творчество». Право же, у меня нет на это свободного времени.

— Надеюсь в следующий раз заслужить ваше доверие и одобрение. А что касается Торцовой… что ж, постараюсь иным способом облегчить ее участь…

— В таком случае я возьму дело Торцовой под особый контроль. Закон и справедливость против взбесившейся бабенки, к которой вы вдруг воспылали таким странным чувством…

— Могу сказать одно: если бы вы не были подозрительны по всякому поводу и без повода, вы, наверное, тоже бы избрали себе иную путеводную звезду.

— Хорош! — сдержанно сказала Глаголева. — Думаю, что об этих ваших взглядах следует поставить вопрос где надо.

Я остался один. Что же делать дальше? Неужели придется отступить? Может, еще раз посетить стариков? Только надо укротить пыл. Я же сам не раз говорил, что юристы к сноси работе не должны горячиться.

У Торцовых я сверх ожидания встретил Ксению: по истечении срока наказания она выпущена на свободу.

Ксения встретила меня как старого, доброго знакомого. Может быть, помирилась с родителями? Это было бы блестяще…

Оказывается, нет, не помирилась. Об этом даже спрашивать не стоит: появление матери, ее мрачный вид были достаточно красноречивы.

Не ответив на мое приветствие, мать сунула мне в руку клочок бумажки:

— Это от старика. Оставил на тот случаи, ежели вы снова явитесь сюда, а его не застанете дома…

«Мы после вашего ухода, — прочел я, — подумали над вашими словами, как вы советовали, и со всех сторон прочувствовали их. Пусть будет и не по-вашему, и не по-нашему: Ксения может вернуться к нам как своя, как родная дочь, но только тогда, когда на деле докажет свою клятву, о которой она написала в суд и которую нам сразу же по возвращении повторила, стоя на коленях. Мы не какие-нибудь звери и согласны, ежели суд городской не изменит решении народного суда, держать Ксению при себе на правах жилички до лучших желанных времен, то есть до лучшего ее поведения дома и в труде…

От себя же на данном этапе в суд писать ничего не станем — так и знайте».

По моему растерянному виду Ксения поняла, что я огорчился запиской отца.

— Вот какие они, — сказала Ксения. — Конечно, насолила я им крепко… Вы жалобу отослали?

— Да. Направил почтой. Но ее все же не худо было бы подкрепить.

— А, ладно. Не пропаду. Чем я хуже других?

— Так-таки и не хуже? — желчно вставила мать. — Рано пташечка запела…

— Что было, то сплыло, мама.

И вдруг меня осеняет догадка: «Уж не влюбилась ли она?..» Но я тотчас прервал себя: «Ерунда! Ее ласковый и преданный взгляд — не что иное, как благодарность за мое доброе участие, вот и все». Эта догадка не поколебала твердого моего намерения продолжать битву за судьбу Ксении, отстаивать ее право на жилье и вернуть ее к труду.

В назначенный срок состоялось заседание судебной коллегии по гражданским делам городского суда.

Городской суд отклонил жалобу Торцовой.

Ксения, сутулясь, словно под непомерной ношей, медленно направляется к выходу. Конечно, она сегодня же напьется, и все тогда окончательно и уж наверняка бесповоротно рухнет… Но этого допустить нельзя. Я ее не оставлю, провожу домой… пока она имеет право жить в своей комнате, можно будет поставить вопрос об отсрочке исполнения решения. Иринина в этом-то не откажет…

По улицам города шли молча… Не сесть ли в трамвай?.. Нет, не надо, лучше идти пешком, и идти помедленнее.

А что, если она сейчас потянется в питейное заведение?! Что тогда?.. Однако опасения оказались напрасны — Ксения подошла к дому, крепко пожала мою руку, тихо сказала:

— Я очень тронута вашей заботой, вашей добротой. — И добавила еще тише: — Надо быть совсем конченым человеком, чтобы обидеть вас.

…Я несколько дней чувствовал себя плохо. Кажется, оскандалился, да еще как, несчастный экспериментатор! И все же решил не сдаваться, еще раз наведаться к Торцовой. При встрече я был немало удивлен ее состоянием: она уже работала на заводе и хорошо отзывалась о своих новых товарищах, о заботливом к себе отношении.

С меня будто сто пудов свалилось! Победа! Вот только наладить дело с жильем: срок выселения наступает, надо попросить отсрочку. И я ринулся с этим вопросом к судье, рассказал о достижениях и неудачах. Иринина, слушая меня, все больше и больше мрачнела, а потом всплеснула руками, сердито сказала:

— Да ты что, дорогой?! Да ты ли это?! Ушам и глазам не верю!

— Но я же говорю правду.

— Но от этой правды пахнет бог знает чем — безобразием… Нас же с тобой так теперь прокатят на вороных…

— Но вы же разрешили… не возражали… не запретили…

— Я была убеждена, что ты умеешь понимать шутки и сам не прочь пошутить…