Против ненависти - Каролин Эмке
Нельзя отвечать фанатизмом на фанатизм. Те, кто практикуют ответную ненависть и неуважение, сами становятся объектом ненависти и презрения. Не надо никого демонизировать и делать из людей чудовищ, имеет смысл конструктивно оценивать, критиковать и предотвращать их вербальные или невербальные действия. Если речь идет об уголовном преступлении, то виновные должны быть арестованы и, по возможности, наказаны, и это дело правоохранительных органов. Но для того чтобы противостоять ненависти и фанатизму «чистоты», необходимо сопротивление гражданского общества методам исключения и ограничения, техникам восприятия, которые делают одних видимыми, а других – невидимыми; режимам, которые делают отдельных индивидуумов только лишь представителями коллективов. Нужно уметь смело возражать против всех малых и общих форм унижения и оскорбления, необходимы законодательная основа и практики помощи и солидарности с теми, кого общество по разным причинам отторгает. Для этого нужны другие дискурсы, чтобы вышли на первый план иные перспективы и другие люди. Только в случае замены парадигмы ненависти, когда «обнаружатся сходства там, где прежде все видели только разногласия», может возникнуть эмпатия[142].
Противостоять фанатизму и расизму нужно не только в деле, но и по форме. Это как раз не значит становиться фанатиками в ответ. Не значит поощрять и подпитывать ненависть и насилие для продвижения сценария гражданской войны (или апокалипсиса). Нужны, скорее, экономические и социальные усилия там, где возникают недовольство, ненависть и насилие. Те, кто хотят превентивно бороться с фанатизмом, должны задаться вопросом, какие социальные и экономические опасности порождают ложную безопасность псевдорелигиозных или националистических догм. Тем, кто хочет превентивно бороться с фанатизмом, придется выяснить, почему так много людей так мало ценят свою жизнь, что готовы отдать ее за идеологию.
Но прежде всего необходимо встать на защиту «нечистоты» и «инаковости», потому что именно это больше всего раздражает ненавистников и фанатиков и дискредитирует их фетиш чистоты. Нужна культура просвещенного сомнения и иронии. Потому что именно эти способы мышления противоречат яростным фанатикам и расистским догматикам. И такой «призыв к нечистоте» должен быть не просто пустым обещанием. Требуются не только формальная декларация плюрализма в европейских обществах, но и серьезные политические, экономические, культурные «инвестиции» в такое инклюзивное сосуществование. Почему? Почему так ценен плюрализм? Разве тогда одна доктрина не заменяет другую? Что означает плюрализм для тех, кто боится, что культурное или религиозное разнообразие ограничит их в своих собственных практиках и убеждениях?
«Если мы существуем во множественном числе, – пишет Ханна Арендт в книге „Vita Activa, или О деятельной жизни“, – и это означает, коль скоро мы живем в этом мире, двигаемся и действуем, то смысл имеет только то, о чем мы можем говорить друг с другом и тем более с самими собой, что смысл появляется в процессе общения»[143]. Для Ханны Арендт плюрализм – прежде всего неоспоримый эмпирический факт. Нет просто человека, отдельного и изолированного, мы живем в мире, нас много, мы неминуемо существуем во множественном числе. Сейчас, в современном мире, множественность не означает воспроизведения какой-либо первоначальной модели, предопределенной нормы, которой все должны соответствовать. Это означает условие человеческого существовании (condition humaine), и для Ханны Арендт человеческие действия характеризуются плюрализмом, «в котором все хоть и одинаково остаются людьми, но удивительным образом ни один из этих людей никогда не будет равняться другому, когда бы тот ни жил»[144]. Это описание элегантно противоречит столь распространенному представлению об идентичности и различии. Здесь речь идет как об общей принадлежности к всеобщему человеческому «мы», так и об уникальности и единичности каждого индивида. Множественное число, о котором здесь пишет Арендт, не является статическим, принудительно гомогенизированной массой. Но множественное число в понимании Ханны Арендт формируется из разнообразия индивидуальных особенностей. Все похожи друг на друга, но при этом все разные – это «чудное» и привлекательное условие и возможность плюрализма. Любое нормирование, приводящее к «очищению» сингулярности отдельных людей, противоречит понятию плюрализма.
У Жан-Люка Нанси говорится: «Каждый из нас изначально сингулярен, единичен, уникален, а следовательно, каждый существует вместе со всеми и среди всех прочих»[145]. Таким образом, сингулярность не является ни проявлением эгоизма многих «Я», ни выстраиванием «Я» в один ряд. Индивидуальность узнаваема и реализуема только в СО-существовании друг ДЛЯ друга. В одиночку никто не уникален, он просто одинок. Необходимо социальное взаимодействие, в котором отражаются или преломляются собственные желания и потребности. «Мы», понимающее себя только как монохромное единство, не содержат ни разнообразия, ни индивидуальности. То есть культурное или религиозное разнообразие, разнородное общество, светское государство, создающее условия и структуры, чтобы различные «проекты жизни» могли существовать в нем равноценно, не ограничивает индивидуальные убеждения, а, наоборот, поощряет и защищает их. Плюрализм в обществе не означает потерю индивидуальной (или коллективной) свободы, он ее гарантирует.
Псевдорелигиозные фанатики и националисты любят рисовать другую картину: они требуют однородного, изначального, «чистого» коллектива и внушают, что это дает больше защиты или стабильности. Они утверждают, что плюрализм в обществе ставит под угрозу его сплоченность и самые ценные традиции. Возразим, во-первых: идея светского государства – тоже традиция. Традиция Просвещения. И традиция тоже созданная. Во-вторых, доктрина чистой однородной нации отнюдь не гарантирует стабильности, она прежде всего сортирует общество на «своих» и «чужих», «друзей» и «врагов», «настоящих» и «ненастоящих». Как раз такое понимание общества никакой защиты не обеспечивает. Только либеральное общество, которое мыслит себя открытым и плюралистичным, которое никому не диктует, как и во что веровать или не веровать, защищает индивидуальные убеждения или отклоняющиеся от общей нормы тела, девиантные представления и практики «хорошей» жизни, любви или счастья. Это не просто рациональный или нормативный аргумент, по утверждению некоторых. Это «призыв к нечистоте», апеллирующий к аффективным потребностям людей-уязвимых и нестабильных существ. Признание культурного разнообразия современного общества означает, что мы признаем и отдельные мироощущения, отдельные традиции или религиозные убеждения. Признание глобализованной реальности не означает неуважения к индивидуальному мировоззрению.
Меня лично устроило бы культурное, религиозное и сексуальное разнообразие в светском правовом государстве. До тех пор, пока я вижу это разнообразие в публичном пространстве, я пользуюсь свободой и знаю, что меня как личность защищают со всеми моими особенностями, желаниями, инакомыслием, убеждениями или практикой. Я чувствую себя менее уязвимой, когда знаю, что общество, в котором я живу,
