Живой Дагестан - Владимир Д. Севриновский

праздники со своими детьми, и странно мне было видеть московскую знакомую, облаченную в платочек и избегающую всякого общения. Нравы в этом ауле строгие – из мужчин с девушкой имеют право общаться только родственники или ее жених, да и тот изредка.

На свадьбах расхождение кавказских адатов и шариата особенно заметно. Первая, традиционная, ознаменовалась танцами до глубокой ночи, на которые собралась чуть ли не вся деревня – от младенцев до старух. Жених лихо отплясывал с куриной тушкой, его брат – с бутылкой водки. Такие подарки традиционно дарит теща, и я подивился мудрости этого старого обычая. Кто знает? Может, если бы тещи всюду дарили зятьям еду и выпивку, о них бы не шла такая дурная слава. Но всех заткнули за пояс пацаны-дошкольники. Сперва они танцевали со взрослыми родственницами, а затем как-то сами собой сбились в кучку, так что их долго не могли увести с площадки, чтобы освободить место другим. Девушки кружились, сжимая в руках купюры: правила хорошего тона требуют от мужчины дать партнерше не менее пятидесяти рублей. Почти все деньги позже перекочевывают в мешок с подарками молодой паре. Одна девушка танцует в футболке с надписью «I love my boyfriend». К счастью для нее, английский здесь мало кто понимает. Дембеля вполголоса делят десятиклассниц – кто к какой первым посылает сватов.

На шариатской свадьбе танцев нет, вместо них – длинный мавлид. Им руководит седобородый деревенский имам. Напевая молитвы, он не забывает строгими быстрыми жестами поправлять щеголеватого внука, который молится у противоположной стены. На середине церемонии всем разливают шербет, и я успеваю поймать любопытные взгляды из-за двери – там молятся женщины.

– Представь, журналисты, которые были здесь до тебя, написали, что наш имам похож на Хоттабыча! – возмущается один гость.

Я едва не рассмеялся – что может быть обидного в сравнении с таким обаятельным персонажем? Тем более – действительно похож…

Заметив улыбку, гость неодобрительно качает головой:

– Запомни: если ты о нашем селе плохо напишешь, мы тебя где угодно найдем. Не спрячешься.

Лишь на следующий день, когда сваты уже выкупили невесту, ее подружки все же сорвались в безудержный пляс, отбивая ритм на сундуке с приданым, и был этот танец еще более радостным и жгучим оттого, что все осознавали его быстротечность. Несколько минут – и невесту выводят из родительского дома, машины кортежа обливают водой из ведер, а мальчишки, перегородившие дорогу бревном, требуют выкуп водкой, но получают только газировку. Зато все гости после молитвы уходят с пакетами сладостей. И на свадьбах, и на кладбищах – всюду раздают конфеты.

В дагестанских селах нет ничего выразительнее окон. На улице может бушевать гулянье, но взглянешь выше – и поневоле засмотришься. Все поколения собираются там, в глубокой тени, за рамами. Матери семейств с тяжелыми серьгами и морщинистыми лицами глядят вниз со смесью снисходительности и ностальгии, молодые женщины показывают младенцам широкий мир за окном, и, конечно же, дети, подперев кулачками подбородки, смотрят завороженно на странных взрослых и их непонятные игры…

Мальчишки сидят на диване, уставившись в телевизор, который днем, кажется, вовсе не выключается. В углу примостилась сестренка. Поджав тонкие коленки, она тихо наблюдает – то ли за действом на экране, то ли за братьями. В комнату заходит еще один брат, совсем маленький. Он говорит писклявым важным голосом:

– Уступи место мужчине, женщина!

– А ты мужчина? – ехидно отвечает сестра. – Сомневаюсь.

Но место уступает.

Ближе к вечеру у телевизора собираются мужчины. Всеобщие рукопожатия – кажется, четвертые за день. Смотрят видео из Мекки – каждый год миллиардер Сулейман Керимов за свой счет отправляет двух селян, вытащивших счастливый жребий, на хадж.

Выпуск новостей. В республике убит один из самых влиятельных шейхов. Террористка – русская, вышедшая замуж за экстремиста. Уже потом я узнал, что она была актрисой, окончила институт с красным дипломом, а затем играла главную роль в спектакле Русского театра – Олесю, дочку ведьмы, с позором изгнанную из церкви и наславшую напоследок жуткий град.

Один из братьев – бизнесмен, владелец необъятных виноградников на юге России.

– Узнал я недавно, что мой виноград воруют. Знакомые сообщили, что кто-то на рынке торгует в два раза дешевле, чем мои точки. Стало быть, украли. А у кого тут красть, как не у меня? Я и попросил пастухов, чтобы ночью подежурили. В три часа утра звонят – поймали. Приехали двое на пятерке «Жигулей», четверть тонны в багажник набили. А в салоне у них задние кресла сняты, туда еще двести кило бы влезло. Я сказал полицию вызывать и сам туда поехал. Смотрю – а это даргинцы. Наши, стало быть, из Дагестана. «Не губи, брат!» – просят. Как воровали, значит, чужой был, а сейчас – брат… Я им в ответ: «Дурни, что вы делаете? Зачем воруете? Нужен виноград – попросите по-человечески». Сюда же все за ним ездят, мне не жалко. Министры, начальники… Даже батюшка. Молодой такой. Этот больше всех берет. Только из друзей, кому я и рад был бы по-настоящему, пока ни один не приехал. Наконец добрались полицейские. Я говорю – всем даю по барану. И пастухам, и вам. Извините, что побеспокоил. А те отвечают – не все так просто. Вызов зарегистрирован, отчитаться надо. Вот и пришлось моим ребятам в самую горячую пору в райцентр мотаться в рабочее время, объяснения писать. Чтоб еще раз я с полицией связался, да ни в жизнь! А воров отпустил. И виноград срезанный разрешил забрать, не пропадать же ему…

– Эй, брат, держи стакан. Водку пить будем! Кто тебе сказал, что мусульманам нельзя? Всё ваши дарвинисты, пудрят мозги людям. Пророк запретил пить вино, вот мы его и не пьем. А про водку он ничего не говорил.

И вновь – древнегреческая трапеза, смены блюд, и прислужницы, и вода журчит, и так же свободно льются речи.

– Когда я был маленький, то думал, что светское искусство – это советское. Потом подрос и понял, что светское – это самое что ни есть антисоветское!

Мать семейства торжественно ставит на стол поднос с пышущими жаром лепешками чуду. Взять их невозможно – обжигают пальцы, и мы по очереди приоткрываем у верхних кусков наружный слой теста, не снимая их с блюда. От начинки из мяса и мяты валит пар. Он пьянит сильнее водки, и темы становятся все причудливее.

– Знаешь, сколько будет «много»? Так вот, я открыл, что «много» – это пять или больше. Послушай: «один ишак», «два ишака», «три ишака», «четыре ишака» и, наконец, «пять ишаков»!