Перед лицом закона - Иван Абрамович Неручев

услышал в суде новость: Ксения Торцова сразу же после суда забралась в пивную где-то на окраине города, выпила много пива, кто-то из собутыльников подсунул ей стакан водки, чтобы заглушить горе. Результат обычный, но он еще больше осложнил и без того тяжкую судьбу Торцовой: за мелкое хулиганство она получила небольшой срок. Ее сразу же направили в одно из мрачных старинных зданий — в тюрьму. Это новое, весьма неприятное обстоятельство не остановило Александра и его намерении активно вмешаться в судьбу Торцовой и помочь ей, пока оба решения не вошли в законную силу, она не в состоянии их кассировать из-за своей неосведомленности, да и отчаяние помешает ей это сделать. И молодой, с горячей головой и беспокойным сердцем юрист бурно атаковал судью Иринину, добрейшую, как ему казалось, наставницу. Она поймет его и наверняка пойдет навстречу, во всяком случае даст дельный совет.

Выслушав подопечного, Иринина удивилась:

— Что с вами, Саша?!

— А то… Погибнет же человек, погибнет, уверяю вас!

— Странно, очень странный ход мыслей…

— Ничего странного: Торцовой как никогда прежде нужна сейчас скорая юридическая помощь, и эту помощь я окажу ей охотно и бескорыстно. Заодно и восполню пробел суда: почему Ксения дошла до жизни такой?! Это весьма важно. К сожалению, суд скользил здесь по поверхности. А объяснение матери меня сильно настораживает и тревожит.

— Я и не подозревала, что ты, Саша, такой чудак: хочешь по совместительству стать адвокатом?

— Нет, серьезно, положение ее пиковое. Нельзя у нее отнять право быть человеком.

— Нет, Саша, ты, наверно, решил пошутить с утра пораньше?

— Но если на глазах гибнет человек! — горячился Курский.

— Может быть, ты, дорогой, в городском суде выступишь? — засмеялась Иринина.

— А вы все смеетесь, не хотите понять меня, моих переживаний!

— Хорошо, делай как знаешь, а там посмотрим. Плохо справишься с задачей, так и знай, голубчик, строго взыщу!..

Несомненно, судья шутила, но шутила с напускной серьезностью, чего Александр не разгадал, и он с жаром взялся за дело, посвятив ему, разумеется, часы досуга.

До поры до времени он решил засекретить все, что было связано с необычным вмешательством его в судьбу Торцовой: он опасался неудачи. Успехами же поделиться никогда не поздно…

В этом месте рассказа Курский остановил Анисимова:

— Пожалуй, тебе хватит, Владимир Владимирович!

— Это почему же?

— Опасаюсь, что ты в дальнейшем позволишь излишества. Они уже чуток начинают проскальзывать.

— Но я дотошно исследовал…

— Помню, верю. Но есть нюансы… И не бойся, я себя щадить не стану.

— Знаю тебя, Александр Иванович: можешь из-за скромности…

— Хорошо, постараюсь, памятуя о гречневой каше, быть предельно объективным.

Естественно, большинство гостей поддержало Александра Ивановича, и он продолжил рассказ…

— Без особого труда я установил новое, принудительное «местожительство» нарушительницы общественного порядка Ксении Торцовой. Надзиратель заведения провел меня в невзрачный кабинет с небольшим столиком и двумя табуретками; одна из них в стороне от стола, привинчена к полу; к столу привинчены пепельница и чернильница (видимо, тюремная «техника безопасности»). Я сел за стол. Ввели Ксению, она села на табурет, неприязненно посмотрела на меня: что за фрукт и зачем пожаловал?! Вероятно, не узнала.

Я чувствовал себя скованным: нелегко начать беседу. Молчание затянулось, стало угнетать. Неожиданно для себя я спросил:

— Вы как попали сюда? — И тут же понял, что вопрос не из лучших, тем более что знал причину ее заключения.

Ксения недоуменно пожала плечами, кисло ухмыльнулась и сердито сказала:

— Попала и попала… Вам что? Не ваша болезнь.

— Я хотел бы как-то облегчить вашу участь.

— Что ее облегчать? Я все признала. А здешние знатоки — что в камере — калякают, мол, легко отделалась и чтобы не вздумала хорохориться. Переживу, стерплю.

— Я имею в виду другое — ваши гражданские дела, точнее одно дело — о выселении. Отбудете, куда денетесь, где жить будете?

Ксения снова пожала плечами, мучительно поморщилась и отвернулась.

— Серьезно, серьезно. Я искренне хочу помочь этой вашей беде. Я присутствовал на суде с начала и до конца.

Я решил пока умолчать о своем должностном положении, иначе отпугнешь, для нее и секретарь суда — тот же суд, на который, конечно, она зла.

— Присутствовал… А теперь решил взглянуть, как я выгляжу… Что ж, ничего выгляжу, жива, еще не окочурилась…

— Если вы собираетесь обжаловать решения, я вам помогу составить жалобу… кассацию, понимаете?

— Хотите заработать? Адвокат или просто… какой-нибудь халтурщик?

— Не адвокат и не халтурщик, просто гражданин.

— Скажите-ка прямо — что вам от меня надобно?

— Я, кажется, ясно сказал: хочу помочь вам…

— А я вам не верю.

— Почему?

— Хотя бы потому, что вы мужчина. Уж я-то знаю, ваш брат на корню, с пеленок, подлец — все вы подлецы… Понятно, гражданин?

— Понятно, что вы очень обижены, но… Люди бывают разные, а советские люди…

— В книжках — да, а и жизни все на одну колодку скроены.

— Я мог бы указать вам на тысячи и тысячи честных мужчин… Неудобно говорить о себе, но я лично не причинил зла ни одной девушке, ни одной женщине.

— Не верю!

— В меня или вообще в людей?

— Уходите-ка вы со своей поповской философией подальше… Женат?

— Это неважно.

— Очень важно… Отвечайте на вопрос!

— Женат.

— И дети есть?

— Нет, пока нет, но будут.

— Тогда полбеды…

— Вы опять думаете… Да поймите же, что я пришел сюда… не ухаживать за вами.

Неудачно сказал. Задел женское самолюбие.

— Да, ухаживать сейчас за мной мало интереса, — горько усмехнулась Ксения. — А еще не так давно никто мной не гнушался…

— Какие бы дела ни значились за каждым из нас, — продолжал Александр, — у человека всегда найдется нетронутый уголок, где можно посеять разумное, доброе…

— Вот вы как говорите… как по-писаному. Может, вы в самом деле какой-нибудь поэт. Всех, кажется, встречала, даже как-то попик попался, но таких что-то не припомню… Погодите! Глаза у вас — прелесть, Черное море напоминают. Я страсть как люблю голубые глаза, у вас же они еще и добрые-добрые. И волосы им под стать, русые волосы мне тоже по душе. — Ксения стремительно встала и прикоснулась к моей голове. — Какие мягкие, словно шелк… Нет, правда, вы действительно стихами забавляетесь. — Ксения села на свое место.

Я машинально поправил волосы. Мрачновато сказал:

— А почему бы и нет. Это настраивает на хорошие мысли.

Я говорил правду: затаенная мечта когда-нибудь взяться за перо у меня была. Что ж, пусть Ксения считает, что я пришел к ней за материалом.

— Серьезно, вы мне начинаете нравиться, товарищ поэт: не похожи на всех прочих.

— Ну и слава богу…

— Вы что — даже в бога веруете?

— О себе я