Юрий Герт - Сборник "Лазарь и Вера"

— Проходите, — проговорила вахтерша, с опаской посмотрев на меня, и поправила платочек, по-деревенски повязанный на голове. — Да глядите, не прилипните к полу, — остерегла она меня, поскольку мосток, на который я ступил, едва не опрокинулся.

«Липкин», «липнуть», «прилипнуть» — крутилось у меня в голове, пока я, балансируя руками, добирался по узким дощечкам до приемной. Здесь все сверкало — лак, полировка, стекло. Секретарша средних лет казалась тоже созданной из этих материалов.

— Сегодня у нас неприемный день, — сказала она, передернув плечами. Слово «Липкин», произнесенное без достаточной почтительности, исказило ее лицо оскорбленной гримасой.

— А вы доложите... — сказал я. — Доложите вашему шефу, боссу или как там это у вас называется... Он знает.

Спустя минуту после того, как она вошла в кабинет, оттуда выскользнул один из тех лощеных типов, которые бесшумно, словно двигаясь на коньках-роликах, сновали в приемной...

— Вас ожидают, — проговорил он с некоторой оторопелостью на лице.

Пройдя через тамбур, я толкнул дверь и увидел Липкина. Он шел мне навстречу, раскинув руки. Его серое, порядком обрюзгшее лицо светилось улыбкой. Он притиснул меня к отвислому, не умещающемуся под пиджаком животу. Три или четыре человека, находящихся в кабинете, взирали на нас с умилением. Что-то туманно-знакомое мерещилось мне в их лицах.

Липкин похлопал меня по спине, откинул голову, вгляделся в меня долгим, протяжным взглядом и вздохнул с явной сокрушенностью.

— Н-нда-а, брат, — произнес он врастяжку, возвращаясь к своему огромному столу, оснащенному множеством телефонов.

Я бы тоже мог сказать «н-нда-а», и не менее выразительно, — мне помнился другой Липкин, тот, который с молодым азартом принимал рискованные решения, мечтал написать роман и стать знаменитым...

Указав мне на кресло перед столом, он познакомил меня с теми, кто находился в этот момент в кабинете, называя имя и фамилию, за которыми следовал кивок головой, похожий на полупоклон, что же до лакированно-полированно-стеклянной секретарши, то она изобразила нечто подобное книксену.

Извинясь передо мной, Липкин минут пятнадцать-двадцать занимался делами. Перед ним ложились списки тех, кто должен был ехать с ним в Америку, и он кого-то решительно вычеркивал, кого-то вставлял. Один из его помощников зачитал только что полученный факс по поводу мест, бронируемых в отелях Вашингтона, Нью-Йорка и Филадельфии. Липкин продиктовал текст ответного факса. Затем было несколько следовавших друг за другом звонков по поводу партии автомашин, отгружаемых прямо с завода в Тольятти, и каракуля, перебрасываемого для выделки из Элисты в Ереван, чтобы поспеть к пушному аукциону в Лондоне. Потом был звонок из Парижа. Поговорив с некоей Инной о погоде и выяснив, что погода в Париже скверная, целыми днями моросит дождь, Липкин заверил свою собеседницу в том, что духи («те самые, за которые ты обещала отдаться любому мужчине») уже в нижнем ящике его стола, это первое, а второе — два вагона с листовой медью будут отправлены во Францию не сегодня — завтра, лицензия получена...

— Они там этих наших шаляй-валяй не признают, — обернулся он ко мне, — нарушил сроки — плати неустойку, а это по контракту миллионы франков... К тому же у меня небольшое предприятие под Лионом, так что сам понимаешь...

Он продолжал слушать, диктовать, отвечать на звонки, одни бумаги на ходу подписывать, другие править... Я смотрел, слушал — и не верил себе. Этот мраморно-гранитный офис, эти факсы и звонки из Вашингтона и Парижа, этот каракуль для Лондона и листовая медь для кого-то еще... И вдобавок — «небольшое предприятие» под Лионом... И все это — Боря Липкин... Да в сравнении с масштабом дел, в которые он погружен, такой мизер — то, ради чего я к нему явился, ради чего ловил, охотился за ним по телефону...

О господи, думал я, и это — после Галича, после Юрия Домбровского... После «самиздата», диссидентства, «хроник», отпечатанных на тончайшей бумаге и передаваемых из рук в руки... После Сахарова, Солженицына, после всего...

— Ну, вот, — сказал Липкин, покончив с делами и приказав секретарше никого не впускать и ни с кем не соединять, — ты теперь сам увидел... И так — с утра до ночи... Собачья жизнь... — Он шумно вздохнул.

— Послушай, Боря, — повел я рукой вокруг, — откуда у тебя все это?.. Когда это ты успел?..

Глаза Липкина колюче блеснули под наплывами век:

— Спрашиваешь, когда успел?.. Успел, пока ты чирикал на машинке свои романы, понял?.. (Он произнес «романы» с ударением на «о»). И потом — пора бы знать: о таких вещах в приличном обществе не спрашивают. Скажу одно: бизнес есть бизнес...

Эти слова я уже слышал...

— «От трудов праведных...» — пробормотал я.

— «...не наживешь палат каменных»?.. — подхватил Липкин. — Это верно. Только кому она, эта твоя праведность, сейчас нужна?.. Сейчас нужно страну выволакивать из дерьма, вводить ее в цивилизованный мир...

— И для этого требуется небольшой заводик в Лионе?..

— Для этого требуются деньги, как ты не понимаешь! Деньги, деньги и еще раз деньги!..

— Да-да, — сказал я. — Как это мы пели: «Жила бы страна родная...» Помнишь?.. «И нету других забот...»

— Помню, как не помнить... — Он то ли притворился, то ли в самом деле не уловил иронии, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. — «И нету других забот...» И как там дальше: «И снег, и ветер, и звезд ночной полет...»

— «Меня мое сердце...» — Я споткнулся: — В какую-то «даль зовет...»

— «В какую-то...» — передразнил меня Липкин. — Вот видишь, и сам не помнишь... А я помню: «В тревожную даль зовет...» В тревожную, в тревожную... Боже, какими мы были дураками!.. — Он рассмеялся, черты лица его расплылись и смягчились.

— Но сейчас не о том речь... Я хотел спросить у тебя: чего это ты вдруг надумал?.. Ты хоть понимаешь, что ты с собой делаешь? Я ведь по тем краям поездил, повидал кое-что... Думаешь, там ты кому-то нужен будешь? Здесь тебя когда-никогда, а печатали, а там кто тебя печатать станет?..

— Все это мне известно, Боря, — сказал я. — И все думано-передумано...

— И ты понимаешь, что для тебя это — конец, самоубийство?

— Понимаю.

— Тогда — почему же?..

Взгляд, пронзивший меня, сделался скорбным и мудрым, как у старого попугая, который всю свою столетнюю жизнь прожил за прутьями клетки.

— Что же, могу ответить, — сказал я. — Хотя это, конечно, не ответ... — Я почувствовал, как дернулось, заколотилось мое сердце. — Когда моя дочь заговорила об отъезде, а я был уверен, что она и мысли такой не допускает, так я ее воспитал... И вот она взяла и заговорила, и я перебрал все аргументы, и те, и эти, и она барахталась в них, не в силах опровергнуть, и я жалел ее, а себя ненавидел за то, что так жестоко издеваюсь над ребенком... И знаешь, чем она меня сразила?.. — Папа, — сказала она, — я не хочу, чтобы мой сын когда-нибудь повторил твою судьбу... Твою или Ефима Иосифовича... (Так звали Левина). Она хорошо помнила Левина. Приходя к нам, он сажал ее, совсем еще малышку, к себе на колени, доставал из кармана шоколадку и рассказывал смешные истории...

Бывают моменты, когда слова излишни. Липкин сидел, обхватив голову руками, черные, с густой проседью волосы топорщились между напрягшихся пальцев. Прошла минута, другая... Он тяжело поднялся, заскрипев креслом, вышел из-за стола. Я поднялся ему навстречу.

— Понимаю, — сказал он, обняв меня за плечи, опустив голову — щека к щеке. — Все понимаю... — Мы постояли, как бы прислушиваясь к дыханию друг друга.

Вдруг он отстранился, взглянул на часы и быстрой, деловитой походкой вернулся к столу.

— Ну, говори, что для тебя сделать?..

Я напомнил ему об энциклопедии.

— Я серьезно спрашиваю, чем тебе помочь? — Он откинулся на спинку стула и смотрел на меня в упор. Какое-то самолюбиво-ребячливое выражение мелькнуло в его глазах, сердито блестевших из-под лохматых бровей. Казалось, если я не отвечу, он смертельно обидится.

Я рассмеялся.

— Боря, — сказал я. — Ты уже однажды помог мне... За такие штуки тебя тогда запросто могли вытурить из редакции...

Пухлые губы Липкина тронула довольная усмешка.

— Думаешь, мне мало тогда досталось от главного?.. Ему ведь тут же настучали, кто я и с кем вожусь. Все было... — Но тут он снова сделался серьезным, даже мрачным.

— Сдается мне, ты все-таки чего-то недопонимаешь. По-твоему, в наше время кому-нибудь еще нужны эти выдумки — мораль, совесть, истина и все такое?.. Чушь! В них сейчас не верят даже дети!..

Он отрывисто щелкнул ящиком стола и сунул мне в лицо зажатую в кулаке пачку грязно-зеленых бумажек:

— Вот во что верят люди, вот что им нужно! Кто владеет этим — владеет всем!.. И теперь... — Он кинул деньги в ящик и с треском его захлопнул. Его лицо потемнело, голос налился и стал грозным: — Теперь мы увидим, кто и у кого попляшет!..