Живой Журнал. Публикации 2017, январь-сентябрь. - Владимир Сергеевич Березин

несколько слов, поскольку ситуация представляется тебе исключительной. «Да, — говоришь ты себе, — тут нужен крик нового типа». Пожарная бочка манит тебя пустотой своей, и пустота эта, и тишина, живущая и в саду, и в доме, и в бочке, скоро становятся невыносимыми для тебя, человека энергического, решительного и делового. Вот почему ты не желаешь больше размышлять о том, что кричать в бочку, — ты кричишь первое, что является в голову: «Карлсон! Карлсон! Карлсон!» — кричишь ты. И бочка, переполнившись несравненным гласом твоим, выплевывает излишки крика в тухлое городское небо, к поросли антенн на крышах, к тому дому, где живёт праздник и где находится твоё второе «я», маленький пухлый гость извне-внутри, в которого не верит ни мать, ни отец, ни брат, ни сестра. Ты вызываешь праздник так, как вызывают дождь, ты, как шаман, пляшешь вокруг бочки, и крик летит, мешаясь с гудками и визгами большого города, со скрипом тормозов и трелями телефонов.

И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

Извините, если кого обидел.

24 сентября 2017

История про то, что два раза не вставать (2017-09-25)

А я тут писал колонку про памятник Калашникову. (Ссылка, как всегда, в конце)

Времени у меня было много, написал я её давно и ждал события, но тут началось самое неожиданное. Памятник поставили совсем не в том месте, где хотели раньше (не в сквере, а посреди Садового кольца). Я произвёл исправления. Потом певец Макаревич наехал на скульптора Щербакова, и я внёс дополнения. Потом скульптор Щербаков очень смешно ответил певцу Макаревичу, и я снова дополнил текст. Потом события понеслись вскачь и на памятнике Калашникову обнаружили чертёж немецкой штурмовой винтовки. Колонку приходилось переделывать каждый день. Жизнь подкидывала новости буквально два раза в день. На всякий случай я сам пошёл туда, и оказалось, что весь памятник был облеплен корреспондентами, как мухами. Потом (когда я ушёл) пришли рабочие. Потом рабочих забрали менты. Потом менты выпустили рабочих с их инструментом из отделения. Если у памятника стащили бы автомат, я бы не удивился — ведь Военно-историческое общество сказало, что единственное, что они контролируют то, автомат в руках у оружейника. А уж если РВИО взялось за дело, то понятно было, что автомат под угрозой.

Всё, конечно, не влезло. Дело в том что там я только раздухарился и стал рассуждать об институте публичных извинений. Ну, например, совершили публичные люди какую-то ошибку (мы все их совершаем — я-то уж точно). И вот как как про это говорить?

Этот институт у нас совершенно не выстроен. Меж тем, народ у нас отходчив и если даже на его деньги построили какой-нибудь дом без окон и дверей или выпустили партию дырявых ложек, спутники совершают подводное плавание — есть способы покаяться так, что всё как с гуся вода.

Стратегий тут довольно много, впрочем.

А у нас извиняются так, что только хуже.

Ну, «а Путин всё играл и играл на рояле посреди улицы и эта музыка длилась вечно».

http://rara-rara.ru/menu-texts/pustyaki_ili_delo_zhitejskoe

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2017

Третья война за просвещение (2017-09-26)

…Вся эта чехарда с градоначальниками продолжалась довольно долго. И вот с одинаковыми бумагами приехал в город сперва один, с красным лицом плац-майор Бранд, сторонник порядка, а за ним — сторонник либерализма статский советник Трындин. Каждый из них обвинял другого в подделках бумаг и казнокрадстве.

Обыватели склонялись то к тому, то к другому, спрашивая:

— А не покрадёшь ли ты всё, мил человек?

Наконец Трындин крикнул «Нет, не украду!» как-то более убедительно, и бравого плац-майора свезли из города. Новый градоначальник сразу же вызвал к себе откупщика и напомнил ему о Первом законе, начертанном на скрижалях Городского правления: «Всякий человек да опасно ходит; откупщик же да принесет дары». Но оказалось при том, что Трындин вместо обычных трех тысяч потребовал против прежнего вдвое. Откупщик предерзостно отвечал: «Не могу, ибо по закону более трех тысяч давать не обязываюсь». Трындин же сказал: «И мы тот закон переменим». И переменил.

За неполный год всё в городе, включая булыжную мостовую, оказалось продано на сторону, а украденными — даже медные каски пожарной команды. По иностранным советам обыватели насеяли горчицы и персидской ромашки столько, что цена на эти продукты упала до невероятности. Последовал экономический кризис, и не было ни Адама Смита, ни Гайдара*, чтоб объяснить, что это-то и есть настоящее процветание. Не только драгоценных металлов и мехов не получали обыватели в обмен на свои продукты, но не на что было купить даже хлеба. Однако дело всё ещё кой-как шло. С полной порции обыватели перешли на полпорции, но даней не задерживали, а к просвещению оказывали даже некоторое пристрастие.

Под горячую руку даже съели ручного медведя, которого цыганы выводили на площадь. Медведь был символом нашего города, который, как известно, основали мужики-лукаши среди лесов и болот.

Но внезапно, в час перемены летнего времени на зимнее, Трындин отбыл в Ниццу, сложив с себя все обязанности в долгий ящик.

Новый градоначальник появился в городе странным образом — не приехал на бричке и не приплыл на барже, а просто в один солнечный день его увидели парящим над городской колокольней.

Впрочем, горожане видали и не такое — вот маркиз де Санглот, Антон Протасьевич (значится в описи под нумером десять), французский выходец и друг Дидерота, к примеру, тоже летал по воздуху в городском саду, и чуть было не улетел совсем, как зацепился фалдами за шпиль и оттуда был с превеликим трудом снят. И что? Хоть и уволен был за эту затею, жил припеваючи и даже пел в Государственной Думе, аккомпанируя себе на французской гармонике.

Но Карлсон — так звали нового хозяина города — всё же всех удивил: он не просто летал, а зачем-то обернулся в простыню, стучал шваброй о ведро и вообще производил непотребный шум.

Лучшие граждане собрались перед колокольней и, образовав всенародное вече, потрясали воздух восклицаниями: «Батюшка-то наш! Красавчик-то наш! Умница-то наш!..» Все сходились на том, что прежний градоначальник тоже был красавчик и умница, но что, за всем тем, новому правителю уже по тому одному должно быть отдано преимущество, что он новый.

Однако прямо с вышины Карлсон