Журнал Современник - Наш Современник 2006 #1

— Открою вам тайну. Я не шутил. Трубачев говорил, в сущности, то же самое. Вы не нальете мне еще коньяку?

— С удовольствием, — осклабился Кубанский и разлил по рюмкам.

— Ну, за налаживание контактов, — поднялся и провозгласил Алексей.

Кубанский тоже встал и потянулся к нему рюмкой. Улыбаясь, Звонарев выплеснул коньяк ему в лицо, а потом что есть силы ударил в живот, вложив в удар весь вчерашний страх и унижение. Режиссер, дико и сдавленно крякнув, сложился пополам. “По лицу не бей”, — строго сказал себе Алексей, но рука его сама собой размахнулась чуть ли не до полу, и он так смачно влепил Кубанскому по физиономии, что коньячные брызги полетели во все стороны. Режиссер, падая, налетел спиной на кресло и рухнул вместе с ним на пол.

Некоторое время он лежал, втянув голову в плечи. Потом, косясь выпученным глазом на Алексея, стал подниматься, хватаясь за стену. По смоляной его бороде стекала алая струйка крови.

— Вы… вы понимаете последствия? — прохрипел он. — Вас уничтожат, сотрут в порошок!

— Примерно то же самое говорил вчера я, — кивнул Алексей. — Ну а пока меня не уничтожили, я на тебе отведу душу. Чтобы, так сказать, не зря мучиться.

Он шагнул к Кубанскому, который судорожно прикрыл одной рукой живот, а другой лицо, и с наслаждением ударил его носком сапога в пах. Режиссер, хватая ртом воздух, сполз по стене на пол и тоненько заныл:

— Не надо больше… прошу вас… Они меня вынудили… я был у них “на крючке”… валюта… альманах “Метрополь”…

— Ну, не стоит так переживать, — с деланным участием сказал Звонарев. — Ведь я вас, говоря языком советской милиции, только поучил, даже не взял в разработку. Кстати, о милиции. “Поучив” кого-нибудь, она поступает обычно так. — Он вернулся к столу и вылил оставшийся коньяк в полоскательный стакан. Вышло примерно двести граммов. — Пей, валютчик, а то убью. — Он протянул стакан Кубанскому.

Перепуганный режиссер выпил, давясь, стуча зубами о стекло.

— Не вздумай сблевать. Вот тебе лимончик. Ты должен хорошо выглядеть, когда предстанешь перед хозяевами. Еще спиртное есть?

— Там… в холодильнике…

Алексей достал из холодильника бутылку экспортной “Столичной” — точно такую же, как была у “Ленина” — и набулькал еще стакан. Потом он закурил и стал наблюдать за съежившимся в углу Кубанским. Вскоре лицо его покраснело от выпитого, заблестело от пота.

— Хорош, — решил Звонарев и снова протянул режиссеру стакан. — Пей!

— Не могу больше! — взмолился Кубанский, схватившись рукой за горло.

— Тогда я разожму тебе зубы и волью водку. Пей!

Кубанский, мучительно икая и содрогаясь всем телом, заглотал в несколько приемов стакан.

— Водички. — Алексей сунул ему в руки графин с водой. Режиссер жадно припал к горлышку.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Звонарев. — Ложись теперь, поспи. Тебе тут еще в бутылке на “освежиться” осталось.

Он взял куртку и вышел из номера. “Теперь мне точно каюк, — пронеслось у него в голове, когда он спускался по лестнице. — Зачем я бил этого бородатого?” Но в глубине души никаких сожалений по этому поводу он не испытывал. Алексей поглядел на часы. Скоро одиннадцать, надо идти на встречу с Наташей. Когда он оказался на улице, на него снова навалилась тоска. Господи, куда деваться? Он испытал мучительное, трусливое желание оглядеться по сторонам — нет ли слежки. Звонарев упрямо встряхнул головой и двинулся вперед, глядя себе под ноги. “Жидковат оказался на расплату”, — пришли ему на память слова Григория Мелехова из “Тихого Дона” умершего на днях Шолохова. Уж на что крутой мужик был Мелехов, а и у того ноги слабели в коленках, когда имел дело с чекистами… “Что уж говорить о таких, как я!”.

Поравнявшись с овражком, где его вчера били, Алексей остановился и несколько минут угрюмо смотрел в ту сторону. Вспомнился ему рассказ Кубанского, как игумена Парфения жгли в лесной котловине… “Сценарист! — с горечью сказал себе он. — Какой ты сценарист? Ты один из персонажей этого сценария — такой же, как этот несчастный отец Парфений!”.

Он спустился вниз, дошел до собора. Ноги как-то сами собой понесли Алексея к нему. Он робко переступил порог, стащив с головы шапку. В полутемном храме было пусто, горели только свечи и лампадки. Звонарев неуверенно, кривовато перекрестился.

Он не был неверующим, даже часто думал о Боге, но думал о нем как-то отвлеченно, словно о невидимом ведущем телеигры “Что? Где? Когда?”, голос которого раздавался откуда-то сверху. Он задавал людям вопросы, но не помогал искать ответы. Примерно так понимал Звонарев и предназначение Высшего разума. Просить Его, считал он, о чем-то бесполезно, да и не нужно. Если человек создан Богом, то явно не для того, чтобы он приходил к Нему с просьбами, как в собес или местком. Человек сам в состоянии себе помочь. В сущности, он знает это, даже моля Бога о помощи. Например, человек говорит: Господи, исцели меня, а я больше не буду грешить! — и действительно исцеляется, бросив грешить, так как грехи и были причиной болезни.

Но теперь все эти интеллигентские, рациональные построения разом отлетели от Алексея. Стоя под высоким куполом в храме, с необыкновенной остротой он ощутил, что нуждается не в беспристрастности некого Верховного Судии, а в том, чтобы этот Некто схватил его за шиворот и вытащил из беды. Вот во что столетиями верили простые люди! И так ли примитивна эта вера?

Глядя на какого-то плохо одетого человека, который распростерся на коленях у солеи, припав лбом к холодным плиткам пола, Звонарев подумал: “Разве Божий мир — это зал некого Высшего суда? Когда еще будет тот Суд! А люди просят у Бога милосердия, которого так мало вокруг! Можно помогать самому себе, отвечать на все вопросы, делать все правильно, но мир не станет от этого милосерднее. Вот я один, окружен со всех сторон врагами, и на кой ляд сдались мне правильные ответы? Какая разница, правильные они или неправильные? Что от этого меняется? Сказано: “Милости прошу, а не жертвы”! Мы ждем от Бога милосердия, а он от нас — вот и вся премудрость… Человек лежит на полу в храме, просит, некуда ему больше пойти, не у кого больше просить. Милосердия в мире мало, потому что оно растворено в равнодушии и зле. Для того, наверное, и существуют церкви, чтобы собирать где-то его драгоценные крупицы”.

Не зря говорят — “собор”! Крупинка золота сама по себе ничто, а вот из тысячи крупинок выплавляют монету. Но монету не поделишь, ее можно отдать лишь одному человеку. Очевидно, Бог дарует милосердие тому, кто больше в нем нуждается. Кто сильнее попросит… В мире очень много золота, но если его, включая и то, что лежит в земле, разделить поровну между всеми людьми, то они получат по той же самой монетке. Точно так же, наверное, обстоит и с милосердием. Его в мире не мало и не много, а ровно столько, сколько людей. Взывая о милосердии, ты либо просишь у кого-то другого монетку, либо отдаешь кому-то свою.

“Не о сценарии надо было думать, когда Кубанский рассказывал о деле игумена Парфения! А о том, что вынес этот невинный человек, злодейски убитый, растерзанный, сожженный на костре, лишенный достойного погребения. Тогда, глядишь, ты был бы достоин милосердия… А у тебя сердчишко забилось, когда услышал о трех тысячах…”.

Он, как умел, стал молиться за упокой отца Парфения. Но холодный интеллигент, приверженец “теории невмешательства”, насмешливо наблюдал за ним со стороны. “Как же, как же, слышали: “Чем больше человек отдает, тем больше получает”! Ключевое слово все равно — “получает”! Ты и о милосердии размышляешь, как о кассе взаимопомощи!”.

От этой раздвоенности, от невозможности просто помолиться, без всяких задних мыслей, как простой человек из народа, ему сделалось так тяжело, что он едва не зарыдал. “Господи! — взмолился он. — Господи милостивый! Я жалкий, несчастный… Господи, помоги мне!”.

Потрескивающие огоньки свечей и лампад раздвоились, поплыли куда-то от слез, навернувшихся на глаза. Алексей стоял, повесив голову. Было их двое в пустом храме: он да человек, неподвижно лежащий перед иконостасом. “По твоей теории, ему помощь нужнее, — подумал Звонарев. — Господи, помоги ему! А ты ступай себе своей дорогой”.

Он вышел из церкви, спустился в подземный переход, по-прежнему глядя себе под ноги. Навстречу ему быстро шли какие-то люди. “Вот он!” — сказал знакомый голос. Внутри у Алексея все оборвалось. С обреченностью приговоренного он поднял глаза и увидел… Сергея Петровича Черепанова собственной персоной и с ним еще двоих мужиков, высоких и крепких, как на подбор. Все были в штатском.

— Вот он! — указывал Сергей Петрович на Звонарева своим спутникам. — На ловца и зверь бежит. Что же вы, батенька, бегаете, как заяц? Вот сейчас мы наденем на вас наручники, и вы перестанете бегать.

— А надевайте! — тряхнул головой изумленный и обрадованный встречей Алексей. — Так будет лучше. Только не отправляйте, Христа ради, в тюрьму КГБ!