Против ненависти - Каролин Эмке

и слышными в повседневной жизни, когда они появляются в фильмах (не как проблема, а как главные или второстепенные персонажи), если они описаны в школьных учебниках как одна из форм веры, любви или внешности; когда будут оборудованы другие туалеты и, таким образом, станет ясно, что предыдущие конструкции были непригодны для всеобщего пользования (потому что не всем было одинаково приятно ими пользоваться). Просто нормальное разнообразие современного общества выходит из состояния невидимости в тени нормы.

Другое дело, когда религиозные практики нарушают права человека. В таких конфликтах правовое государство должно отстаивать права отдельных лиц против религиозного коллектива или даже против семьи, где есть пострадавшие: при страшной практике обрезания клитора или детских браков вмешательство государства – именем Конституции – не только разрешено, но и необходимо. Обычное право не может и не должно отменять права человека.

Политические и общественные актанты в Европе, которые вновь апеллируют к «народу» и «нации», используют эти термины чрезвычайно узко: «народ» – это не демос, а чаще – этнос, члены одного клана с общими происхождением (по крайней мере, так утверждается), языком и культурой. Те партии и движения, которые мечтают об однородном народе или об однородной нации, хотят «воспроизвести» идею (наднационального или национального) правового сообщества из общества свободных и равных[76]. Они хотят соединить общество не горизонтальными, а вертикальными осями: принадлежность к «мы» должно определять этническое и религиозное происхождение – а не совместные действия, не общая для всех Конституция, не открытые процессы свободной демократии. Право на участие в обществе наследуется. А тем, кто не смог его унаследовать, потому что родители, бабушки и дедушки только-только иммигрировали, требуются особые достижения, особые обязательства, особое соответствие нормам, которые не применяются к другим.

Почему однородная культура или нация в принципе должна быть лучше для современного государства, чем разнородная, гетерогенная, – это редко кто считает нужным обосновывать. Интересно при этом, будет ли религиозно однородное общество более успешным «хозяином» в экономике, будет ли культурно единое общество легче справляться с экологическими кризисами, будут ли в гомогенном обществе меньше социальная несправедливость и неравенство, окажется ли оно политически более стабильным, будут ли члены такого общества больше уважать друг друга – вот это были бы весомые аргументы. Часто, напротив, «обоснование» однородного «мы» – просто тавтология: однородная нация лучше, потому что она однородна[77]. Иногда утверждается, что «исконное», «свое» большинство вскоре станет меньшинством, поэтому исключение из общества «других» – это как бы культурная или религиозная профилактика. Лозунги Национал-демократической партии Германии, а теперь и «Альтернативы для Германии», и Партии независимости Соединенного Королевства в Англии или Национального фронта во Франции работают с одним и тем же сценарием: нация не только меняется и становится разнородной, она еще и «уменьшается», «подавляется» или «заменяется» на тех, кого в биологической, расистской терминологии классифицируют как «других». Но никто по-прежнему так и не привел весомых аргументов, почему нация непременно должна быть однородной. Зато сколько угодно презирают этих якобы «других», не приемлют разнообразие и гибридность.

Гораздо более любопытно вот что: представление о культурно или религиозно однородной нации в современном государстве, о чем нынче снова тоскуют многие, совершенно антиисторично и недостоверно. Якобы однородная праячейка нации, в которой все «местные», в которой нет никаких пришлых, нет многоязычия, нет разных обычаев или традиций и нет разных конфессий, – когда такое в последний раз было? В каком национальном государстве? Где? Это органическое единство, которое составляет «нацию», является чрезвычайно мощной конструкцией, но совершенной фикцией[78]. То, что некоторые хотят и превозносят как нацию, едва ли когда-либо соответствовало какому-либо конкретному сообществу это всегда сконструированный, выдуманный образ нации, и общество впоследствии должно трансформироваться и приспосабливаться к этому образу. Оригинала не существует, есть всегда лишь желание придумать предполагаемый оригинал, о котором в обществе нужно договориться и которому общество должно следовать.

Как объяснил Бенедикт Андерсон в известной книге «Воображаемые сообщества», все общины за пределами архаичных деревень в конечном итоге являются «вымышленными общинами». Так и члены любой современной нации фактически разделяют не столько общие этнические или культурные связи (такие, как язык, происхождение, религия), сколько, скорее, воображаемую общую принадлежность. «Эта общность – вымышленная, на самом деле члены даже самой маленькой нации никогда не знают большинство своих сограждан, не встречаются или не слышат друг о друге, но тем не менее в их сознании существует образ сообщества»[79].

Напротив, национал-консервативные и националистические партии в Европе заявляют об однозначности собственной традиции, которая должна «выровнять» все, что говорит о противоречиях, двусмысленности, многогранности национальной истории. Вот почему европейские политические силы с националистическим уклоном особенно интересуются культурно-историческими институциями своих государств – музеями, учреждениями культуры, учебными заведениями и учебниками. Потому что им неудобны все те голоса и перспективы, которые противоречат построению однородной нации или народа. Поэтому не удивительно, что правящая партия в Польше – «Право и справедливость» – придает особое значение таким праздникам, как юбилей христианизации Польши, а в Венгрии стараются ограничивать независимые средства массовой информации, назначают на руководящие должности в культурных учреждениях, например в театрах, прежде всего тех, кто своей художественной продукцией не ставит под сомнение неонационалистский нарратив. «Альтернатива для Германии» в своей партийной программе также обращается к учреждениям культуры как к инструментам формирования определенной национальной идентичности.

Но однородности немецкого народа или немецкой нации, к которым апеллируют AFD и PEGIDA, не существует. Их можно «склеить» искусственно, только исключив всех якобы «не-немцев» или «не-европейцев». Для этого уже придумано множество «шибболетов», чтобы отделить «настоящих» немцев от «ненастоящих». И тут уж не гнушаются никакими средствами. И нет предела абсурду На демонстрации PEGIDA в Дрездене один участник гулял по улицам с посохом, на конце которого «плясала» фигурка розового поросенка. Другой носил кепку с головой свиньи. Поросенок – символ Западной Европы? К этому сводятся культурно-идеологические амбиции? Ничего не имею против свиней, но если употребление свинины – определяющая особенность западноевропейской идентичности, то становится как-то тревожно. Ношение игрушечных свинок на демонстрациях – еще безобидный пример. Во многих местах в Германии, где находятся или возводятся мечети, в последние месяцы были оставлены отрезанные свиные головы. При этом этот новый фетиш – свинина – не только «шибболет» для унижения мусульман, но и традиционный топос антисемитизма.

История с лицами на упаковках детских шоколадок в мае 2016 года, возможно, еще более наглядно иллюстрирует, какого сорта нацию или народ тут пытаются придумать: это должно быть расистское сообщество белых и христиан[80]. Перед чемпионатом Европы по футболу во Франции компания «Ферреро» вместо