Борис Фрезинский - Илья Эренбург и Николай Бухарин

Сегодня в Вашей замечательной речи, переданной по радио127, я услышала слова: “Воз истории сдвинулся с места, и ближе стали края справедливости!” Хочется верить, Илья Григорьевич, что Вы доживете до тех времен, когда справедливость восторжествует и можно будет написать о Н. И., не завинчивая “душевных гаек”, не меньше и не с меньшей любовью, чем Вы написали о Пикассо, Хемингуэе или о вдохновенных людях Вашей любимой Италии. И, конечно, “дело не в датах, круглых или не круглых”128, но я и мой сын, Юрий Николаевич129, желаем Вам отметить еще не одну круглую дату, не одну творческую победу.

А. Ларина.

27.1.1961”130.

Так Эренбург узнал, что вдова и сын Бухарина живы. Его юбилейная почта была огромной, он читал ее постепенно и ответил на письмо с вынужденной задержкой: “Москва, 16 февраля 1961 [года] Дорогая Анна Михайловна!

Мне было очень радостно получить Ваше письмо. Я тоже верю в то, что настанет день, когда и мои воспоминания о Николае Ивановиче смогут быть напечатаны полностью.

От души желаю Вам и Вашему сыну счастливых и ясных дней”131.

С вдовой и сыном Бухарина Эренбург встретился через несколько лет, этому предшествовало еще одно письмо: “Уважаемый Илья Григорьевич!

Обращаюсь к Вам с нескромной просьбой – хочу просить свидания с Вами.

Мне, как сыну Николая Ивановича, дорого каждое воспоминание о нем, тем более такого близкого товарища его юности, как Вы. И я буду очень благодарен Вам, если Вы поделитесь со мной воспоминаниями о далекой юности Вашей.

Если у Вас будет такая возможность, прошу известить меня.

С уважением Ларин Юрий Николаевич.

30.XI.64”132.

О содержании долгой беседы с Эренбургом А. М. Ларина кратко рассказала в книге воспоминаний133. Эренбург также упоминает этот разговор в главе мемуаров, посвященной Бухарину134. Эта глава, написанная Эренбургом вдогонку четвертой части в 1965 году после встречи с близкими Бухарина, написанная без какой-либо надежды на публикацию, оказалась единственной главой мемуаров, предназначенной “в стол”; сокращенный вариант ее был напечатан после реабилитации Н. И. под заголовком “Мой друг Николай Бухарин”135; полностью глава опубликована в издании мемуаров 1990 года. Рукопись этой главы, против обыкновения, Эренбург никому не показывал, даже близким Бухарина.

Это был не политический, а человеческий портрет Бухарина, и, если допустима аналогия с изобразительным искусством, – это не масло, а карандаш. Оттенки политических взглядов или существо экономических теорий Бухарина Эренбурга интересовали мало, а вот трагедия живого, талантливого, честного, импульсивного человека и безошибочная расчетливость сталинской интриги, беспроигрышность его садистского восточного вероломства – над этим он думал постоянно…

В рукописи четвертой книги “Люди, годы, жизнь”, предоставленной “Новому миру”, было несколько эпизодов, связанных с Бухариным, – например, в шестой главе, где речь шла о статье Эренбурга “Откровенный разговор”, которую Бухарин напечатал в “Известиях” в 1934 году. В этой главе Бухарин упоминался дважды, но редакция “Нового мира” потребовала снять недозволенное имя, и Эренбургу пришлось заменить его “редакцией “Известий” и “газетой”136. Однако уже в отдельном издании третьей и четвертой частей мемуаров Эренбургу удалось имя Бухарина восстановить137. То же самое произошло и с седьмой главой, посвященной Первому съезду советских писателей: упоминание о докладе Бухарина редакция журнала вычеркнула (критическое упоминание доклада Радека при этом оставили), а в издании 1963 года Эренбург его восстановил138.

Точно так же вышло и с принципиально важным для Эренбурга упоминанием встречи с Бухариным в редакции “Известий” в день убийства Кирова: в “Новом мире” вместо фамилии напечатали “редактор”, а в отдельном издании редактор фамилию обрел139.

Это повторилось и в 1965-1966 годах – из заключительной главы шестой книги, подводящей итоги прожитой жизни, где Эренбург писал о своей молодости: “Конечно, начать жизнь именно так мне помогли и события 1905 года, и старшие товарищи, прежде всего мой друг Николай, ученик Первой гимназии…” – в “Новом мире” имя Николай выкинули, а в книге Эренбург его восстановил140.

Понятно, что к “Новому миру” официальная цензура, та самая, существование которой лукаво отрицал В. С. Лебедев, относилась свирепее, нежели к издательству “Советский писатель”, во главе которого стоял “свой человек” Лесючевский; однако и собственная, редакционная цензура тоже не дремала. И тем не менее на самом важном в условиях того времени упоминании имени Бухарина Эренбург настоял. Речь идет о 32-й главе (“Смерть Сталина”), в которой Бухарин был назван как человек, в чьей невиновности Эренбург никогда не сомневался. “Среди погибших, – писал Эренбург о жертвах сталинских репрессий, – были мои близкие друзья, и никто никогда не смог бы меня убедить, что Всеволод Эмильевич, Семен Борисович, Николай Иванович или Исаак Эммануилович предатели”141. Разумеется, фамилии Мейерхольда, Членова и Бабеля не могли встретить цензурных трудностей, но Эренбург сознательно назвал их по имени-отчеству, чтобы провести через цензуру “непроходимого” Бухарина. В редакции эта хитрость вызвала недовольную реплику заместителя Твардовского А. Г. Дементьева в его критической рецензии на рукопись шестой книги: “Невозможно вуалировать Николая Ивановича”142, а затем была включена в общий реестр необходимых исправлений в шестой книге143. Наконец, Б. Г. Закс, которому Твардовский поручал личные контакты с Эренбургом и доведение рукописи до цензурно приемлемого варианта, в перечне обязательных исправлений указал Эренбургу на это место: “Николай Иванович. Это явно непроходимо. Просьба снять”144.

Но тут Эренбург стал насмерть, и редакция была вынуждена представлять главу с “Николаем Ивановичем” в Главлит.

А. И. Кондратович описал процедуру прохождения рукописи “Люди, годы, жизнь” через цензуру (Главлит) и Отдел культуры ЦК КПСС, где ею занимался лично завотделом Д. А. Поликарпов: “Поликарпов не любил Эренбурга и боялся его… Все части мемуаров Главлит исправно передавал в ЦК, густо расчерченные. Поликарпов ломал над ними голову, а потом вызывал меня и говорил, что это нельзя и это нельзя печатать, а вот это надо просто каленым железом выжечь. И каждый раз я говорил: “Но он же не согласится”, или иногда с сомнением: “Попробуем, может, уговорим”. Но Эренбург ни за что не соглашался менять текст, а иногда издевательски менял одно-два слова на другие, но такие же по смыслу. И то было хорошо. Я показывал: “Видите, поправил”, и, к моему удивлению, с этими лжепоправками тут же соглашались. Вскоре я разгадал эту игру отдела. Им нужно было на всякий случай иметь документ, свидетельствующий о том, что они читали, заметили происки Эренбурга, разговаривали с редакцией, и Эренбург все же что-то сделал. Мало, но ведь все знают его упрямство… Но нехитрые правила этой игры я не мог передать Эренбургу – ему ничего не стоило об этом где-нибудь рассказать, а то и написать”145.

Не надо, однако, думать, что эта чуть-чуть мифологизированная процедура повторилась бы, попади на стол Поликарпову рукопись, в которой Эренбург написал бы все как было и теми словами, которые у него, бывало, находились для стихов.

Рукопись Эренбурга попадала на стол Поликарпова, предварительно пройдя два цензурных круга – авторский (Эренбург вынужден был о многом умалчивать, о многом лишь намекать и выражаться очень взвешенно во всех случаях, когда речь шла о “запретных” темах и событиях) и редакционный. Силу этого последнего пресса не следует преуменьшать: переписка Эренбурга с Твардовским, Кондратовичем, Заксом, перечни редакционных поправок подтверждают, что “Новый мир” вовсе не желал для себя лишних неприятностей, готовя рукопись Эренбурга к печати, и не только масса эпизодов, высказываний и выражений, но и несколько глав целиком редакция не пропустила. Приведенные здесь примеры с Бухариным также подтверждают справедливость этого суждения. При этом, разумеется, “Новый мир” был единственным журналом в СССР, который мог в течение шести лет при всех, подчас очень резких, изгибах идеологической политики продолжать печатание вызывавших временами предельно яростные нападки власти мемуаров Эренбурга.

В первой главе первой книги “Люди, годы, жизнь” была фраза, сразу же обратившая на себя внимание читателей: “Некоторые главы я считаю преждевременным печатать, поскольку в них речь идет о живых людях или о событиях, которые еще не стали достоянием истории…”146 О многих таких событиях и о нескольких живых людях читатели все же прочитали в мемуарах Эренбурга, но в его читательской почте было немало вопросов на сей счет, тем более что в конце шестой книги, говоря о своем прежнем обещании подробнее написать о Сталине и обо всем, что с этим связано, Эренбург публично назвал это обещание легкомысленным и сказал, что вынужден от него отказаться147. Складывалось впечатление, что он отказался от намерения написать и другие главы. Сошлюсь на себя как на пример, наверное, типичного молодого читателя того времени: в январе 1966 года я написал Эренбургу о его давнем обещании и, в частности, просил непременно написать о Н. И. Бухарине.