Вадим Телицын - 2012. Год Апокалипсиса

Ознакомительный фрагмент

У меня нет желания выступать советчиком, я делюсь с вами мыслями, что крутятся у меня в голове, я хотел бы спрятаться от навязчивой идеи спасти человечество, к которому я и сам себя причисляю. Нет, я готов только к одному: сообщить своим соплеменникам то, что знаю, что поведали мне те, кого мы зовем «посвященные» (может быть я – один из них?).

Знания мои вряд ли спасут мир, нет, наша жизнь коротка, быть может, я и не доживу до конца Света в силу своего физического состояния, мне уже почти восемьдесят, старуха с косой стучится ко мне в дверь…

Но я успел все передать бумаге, все, что знал, все, о чем мог подумать, все, что виделось в страшных, но пророческих снах. Все, все доверил я бумаге, и не жалею, пусть все, кто сможет, кто в состоянии – делают выводы из прочитанного, из нагроможденных слов и словосочетаний…

Я предвижу слезы наших матерей и жен, плач наших детей, страдания наших ближних…

В моих глазах – зарево пожара, мутный поток, сметающий на своем пути хижины и дворцы, страх в глазах тех, кого огонь или вода избрали в качестве своей жертвы.

В моих ушах – стон земли, шум ветра и грохот рвущейся к своей цели воды… Они несут смерть…

В моем сознании – скрежет, скрип, стон… Дьявол схватил людей за горло… Человечеству придется пройти сквозь игольное ушко…

Я слышу, я вижу, я ощущаю…

Нет, это еще далеко не все, что я хотел сказать этим несколько сумбурным признанием… Еще множество мелочей, о которых надо, стоит сказать… Этими мелочами я могу облегчить участь своих одноплеменников… Это мой долг, моя совесть требует признания до конца».

Еще несколько страничек знакомых с детства строчек Киплинга:

На Восток лениво смотрит обветшалый старый храм,

Знаю, девушка-бирманка обо мне скучает там.

Ветер в пальмах кличет тихо, колокольный звон смелей:

К нам вернись, солдат британский, возвращайся в Мандалей!

Возвращайся в Мандалей,

Где стоянка кораблей,

Слышишь, плещут их колеса из Рангуна в Мандалей,

Рыб летучих веселей,

На дороге в Мандалей,

Где заря приходит в бухту, точно гром из-за морей.

В желтой юбке, в синей шляпке, – не забыл ее наряд.

Как царица их носила, имя – Супи-Яу-Лат.

В вечер тот она курила, от сигары шел дымок,

Целовала жарко пальцы скверных идоловых ног.

Этот идол, вот беда,

Ихний главный бог Будда,

Но о нем, меня увидев, позабыла навсегда.

На дороге в Мандалей…

Полз туман над полем риса, солнце медленно брело,

Банджо взяв, она играла, напевала: «Кулло-ло!»

На закате, прижимаясь горячо к щеке щекой,

Шла со мной смотреть на хати, тик грузивших день-деньской.

На слонов, что день-деньской

Носят доску за доской.

Слово молвить было страшно, так недвижен был покой,

На дороге в Мандалей…

Все давным-давно минуло, и прошло немало дней,

А из Лондона не ходят омнибусы в Мандалей;

И теперь я понимаю, что солдаты говорят:

«Кто услышал зов Востока, тянет всех туда назад».

Тянет всех туда назад

В пряный, пьяный аромат,

В край, где солнца и заливы, и колокола гремят.

На дороге в Мандалей…

Мне противно рвать подошвы о каменья мостовых,

И от мороси английской ломота в костях моих.

Сколько хочешь здесь служанок, но, по мне, они не в счет:

О любви они болтают, ну и глупый же народ!

Руки-крюки, в краске рот,

Ну и глупый же народ.

Нет, меня в стране зеленой девушка тоскуя ждет.

На дороге в Мандалей…

За Суэцом на Востоке, где мы все во всем равны,

Где и заповедей нету, и на людях нет вины,

Звоном кличут колокольни: о, скорее быть бы там,

Где стоит на самом взморье обветшалый старый храм.

На дороге в Манделей,

Где стоянка кораблей,

Положив больных под тенты, мы летим в Мандалей,

Рыб летучих веселей!

О, дорога, в Мандалей,

Где заря приходит в бухту, точно гром из-за морей! [3]

Я закончил чтение поздней ночью, когда в офисе не осталось ни одного из служащих, даже в кабинете шефа мертвая тишина (удивительный случай). Я не отрывался от чтения несколько часов, и даже не заметил, как вечер уступил место ночи.

Предупреждение автора рукописи звучало убедительно, и в то же время не менторски, без занудства.

Но при чем здесь Киплинг? Прореха в аргументации? Эти стихи я помнил с детства, когда моя тетка, получившая среднее образование еще в дореволюционной гимназии, читала мне их сначала на английском языке, а затем на русском; а я, закрыв глаза, погружался в киплинговские строчки; ничего более мелодичного и не слышал. Но сейчас – при чем здесь Киплинг?

Да, я конечно был в курсе 2012-го, об этом много писали и говорили.... Но все как-то навязчиво… А здесь – взвешенно и ровно, размеренно и разложено по полочкам.

Стоит ли издавать рукопись? Поймут ли ее читатели? Не напугает ли она тех, кто ждет конца Света со дня на день?

Сам себе задаю вопросы, и сам себе пытаюсь ответить.

И не могу…

Почему?

Не хватает знаний?

Да нет, тупицей себя никогда не считал…

Все дело в другом, не хватает тех знаний, которыми обладали посвященные…

Я набрал номер телефона нашей Марь Ивановны.

– А, это вы, молодой человек.

Я хмыкнул: молодой…

– Да, да… именно так – молодой человек. Я могу себе позволить небольшую вольность… И как же рукопись? Уже… прочитана…

– Ага…

– И…

– В раздумьях…

– Иного и не ожидала… Это я попросила Ванечку (нашего шефа) передать ее вам…

– Да?

– Да…

– Не ожидал…

– Ну, почему же… Вы, как мне показалось, единственный, кому я могу доверить…

– Доверить?..

– А вы думали, ее будут печатать? Нет, мой дорогой, я о другом… Мой возраст…

Восемьдесят… как и автору…

Марь Ивановна продолжала:

– Держать в себе то, что передается по наследству от одного к другому, было бы неразумно. Я выбрала вас… Оставьте эти… (она споткнулась) это признание себе, придет время, и вам придется с кем-то поделиться, и не только тем, что вы сегодня прочитали, но тем, что вам еще предстоит узнать. И в очень странной для вас форме… Боюсь, что это наш последний разговор… Прощайте, мой дорогой…

Щелчок, Марь Ивановна опустила трубку телефона на рычаг…

Я – в одиночестве.

Взял с полки томик Ницше, открыл наугад:

«Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно проповедовать отвращение к жизни.

Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей. О, если б можно было «вечной жизнью» сманить их из этой жизни!

«Желтые» или «черные» – так называют проповедников смерти. Но я хочу показать их вам еще и в других красках.

Вот они ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют другого выбора, кроме как вожделение или самоумерщвление. Но и вожделение их – тоже самоумерщвление.

Они еще не стали людьми, эти ужасные; пусть же проповедуют они отвращение к жизни и сами уходят!

Вот – чахоточные душою: едва родились они, как уже начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения.

Они охотно желали бы быть мертвыми, и мы должны одобрить их волю! Будем же остерегаться, чтобы не воскресить этих мертвых и не повредить эти живые гробы!

Повстречается ли им больной, или старик, или труп, и тотчас говорят они: «жизнь опровергнута!»

Но только они опровергнуты и их глаза, видящие только одно лицо в существовании.

Погруженные в глубокое уныние и алчные до маленьких случайностей, приносящих смерть, – так ждут они, стиснув зубы.

Или же: они хватаются за сласти и смеются при этом своему ребячеству; они висят на жизни, как на соломинке, и смеются, что они еще висят на соломинке.

Их мудрость гласит: «Глупец тот, кто остается жить, и мы настолько же глупы. Это и есть самое глупое в жизни!»

«Жизнь есть только страдание», – так говорят другие и не лгут; так постарайтесь же, чтобы перестать вам существовать! Так постарайтесь же, чтобы кончилась жизнь, которая есть только страдание!

И да гласит правило вашей добродетели: «Ты должен убить самого себя! Ты должен сам себя украсть у себя!»

Нет, и Ницше здесь не поможет, ответ надо искать в других плоскостях…

Встал, подошел к окну. Дождь все еще шел, луч фонаря выхватывал из темноты кусок мокрого и скользкого асфальта… Тишина… казалось, все кругом вымерло. Но это только казалось… Вот, слева движется троллейбус, справа – к остановке спешит, стуча каблучками, молодая женщина. Издалека – скрежет тормозов, гудок легкового автомобиля.