Публикации на портале Rara Avis 2015-2017 - Владимир Сергеевич Березин

графа держать корпус и в его твердой красивой походке сказывалась военная выправка»[421]. Всякий любопытствующий может приехать в Ясную Поляну, и увидеть там полушубок из романовской овцы, прорезиненый плащ, сапоги и прочие прочные вещи, которые дожили до наших дней да переживут и нас.

Но главное, там висит на шкафу рубаха, которую он носил, перепоясавшись кожаным ремнём. Я назвал бы её блузой, но ещё эти рубахи Толстого похожи на косоворотки. Косоворотка, однако, имела ворот сбоку — для того, чтобы во время работы в поле из разреза не выпадал нательный крест. Эти толстовки, которые шили сами (жена и одна из работниц) и есть настоящие толстовки. Это слово можно найти чуть не во всех мемуарах первой половины прошлого века, и это именно рубахи. Они были символом простоты и принадлежности к крестьянству (правда, потом их носили советские хозяйственные работники). Но надо помнить, что на толстовских шёлковых рубахах были перламутровые пуговицы, а на обычных, из фланели — пуговицы попроще. Писательская одежда всегда противоречива, как писательская идея.

Совпадение их названия с молодёжным продуктом, оснащённым капюшоном, случайно. Одно из вероятных объяснений, что униформа рэперов и отрада студентов делается из толстой плотной ткани.

Но главное в другом — толстовский стиль удобен. Это не просто символ простоты, а знак удобства.

Причём это символ национальный, русский.

Правда, реальность всегда сопротивляется неестественному символу. Один из славянофилов, Константин Сергеевич Аксаков, отрастил бороду и стал появляться на улицах Москвы в мурмолке и зипуне. Мурмолка, кстати, это не искажённое «ермолка», а бархатная круглая шапка с отворотами и плоским верхом — такие носили русские бояре.

Гоголь, узнав об этом, с некоторой скорбью писал в Россию: «Меня смутило также известие твоё о Константине Аксакове. Борода, зипун и прочее… Он просто дурачится, а между тем дурачество это неминуемо должно было случиться… Он должен был неминуемо сделаться фанатиком, — так думал я с самого начала»[422].

Но сам Аксаков относился к этому серьёзно: «Фрак может быть революционером, — а зипун — никогда. Россия, по-моему, должна скинуть фрак и надеть зипун — и внутренним и внешним образом»[423], — писал он в 1849 году.

В общем, Константин Сергеевич, по словам Герцена, «оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персиянина…»[424]

Причём экстравагантное возвращение к истокам было свойственно не только московитянам. Украинский писатель и историк Пантелеймон Кулиш ходил по улицам в казацкой одежде: «Когда Кулиш (вслед за С. Н. Носом, не доходившим, впрочем, вроде бы до таких крайностей, предпочитая включать в свой костюм лишь элементы казацкого) летом 1860 г. в Чернигове обрядился в казацкий наряд и в таком виде появился на улице, то местные мальчишки бежали за ним с криком:

— Турчин! Турчин!..

Словом, повторилась история Конст. Аксакова в Москве»[425].

Другая история случилась в Коктебеле в начале прошлого века. Там жил хороший поэт Волошин.

Писатель Вересаев описывал его так: «Сам Волошин был грузный, толстый мужчина с огромной головой, покрытой буйными кудрями, которые придерживались ремешком или венком из полыни, с курчавой бородой. Он ходил в длинной рубахе, похожей на древнегреческий хитон, с голыми икрами и сандалиями на ногах. Рассказывали, что вначале этим и ограничивался весь его костюм, но что вскоре к нему из деревни Коктебель пришли населявшие её крестьяне-болгары и попросили его надевать под хитон штаны. Они не могут, чтобы люди в подобных костюмах ходили на глазах у их жен и дочерей»[426].

Это, правда, в большей мере анекдот.

Сам Волошин эти разговоры не любил, и одному корреспонденту так и рассказывал: «Уже двадцать лет, как я живу в Коктебеле. Эта пустынная долина стала за последние пять лет заселяться людьми и сплетнями, отсюда и легенда о моих костюмах. Хитонами их назвать никак нельзя — это длинные блузы ниже колен византийского (т. е. русской рубахи) покроя. Так как я люблю ходить босиком, и из-под рубашки видны только голые ноги, то приезжих весьма интересует вопрос: есть ли под рубахой штаны?» Действительно, это будоражило интеллигентов не меньше, чем ныне — правила ношения шотландского килта. И Волошин отвечал дальше: «Если это может успокоить встревоженное общественное мнение литературной России, я могу Вам ответить: да, я ношу под рубахой штаны. Поражаться нужно, как, зачем и почему это может интересовать кого-нибудь?..»[427]

В другое время писатели надели ватники — по большей части, на войне, а некоторые — в лагере. Правда, были те, кто сперва носил зелёные армейские ватники, а потом чёрные ватники заключённых.

Галина Вишневская, описывая то, как в 1969 году Солженицын поселился на её с Ростроповичем даче, отмечает: «…в шесть часов утра приехал Александр Исаевич, оставил свои вещи, а сам уехал в Москву поездом… Заходим в дом, и я хозяйским глазом вижу, что ничего не изменилось, никакого нового имущества нет. Лишь на кровати в спальне узел какой-то лежит… Что же за узел такой? Оказывается, это старый чёрный ватник, стеганый, как лагерный, до дыр заношенный. Им обернута тощая подушка в залатанной наволочке, причем видно, что заплаты поставлены мужской рукой, так же, как и на ватнике, такими же большими стежками… Все это аккуратно связано веревочкой, и на ней висит алюминиевый мятый чайник»[428].

Употребление слова «ватник» в качестве ругательного потерпело поражение.

Так бывает — людям придумывают обидное прозвище, а они его не чураются и носят с некоторой гордостью. Прозвище часто происходило от одежды, а иногда от её отсутствия — как с весёлым и страшным словом «санкюлоты». Русский человек помнил, что это что-то про штаны, но это как метаморфозы со словом déshabillé в значении домашнее платье.

Ватник — действительно дешёвая и удобная одежда — я сносил множество этих стёганых курток разного цвета. Они грели меня в дождь и снег. Попробуй, посиди у экспедиционного костра в пуховой куртке — искры тут же превратят её в решето. Нет, ватник тоже не огнеупорен — но это ему и положено. Шаламов писал об этом так: «Одет он был как „огонь“, как говорят блатные — и всегда метко, клочья ваты торчали из телогрейки, из брюк, из шапки»[429].

Но теперь, слава Богу, мы живём в свободной и прекрасной стране, где восторжествовал закон и мода.

Главенство литературы, впрочем, отменили, и мало кого интересует, что носят писатели. Работа у них давно выходит за рамки письменного стола, — для заработка им нужно выходить в люди.

Некоторые из них придерживаются классических костюмов, другие