Михаил Зуев-Ордынец - Всемирный следопыт, 1930 № 08

Ломбок был освобожден.

Сасаки преданы.

Огромный товаро-пассажирский пароход нидерландской линии «Антверпен — Батавия» оставил за собой Аден и вошел в Красное море. Багрово-желтая мгла висела над неподвижной гладью воды. Тучи измельченного песка — дыхания пустыни — носились в воздухе, заставляя задыхаться.

— Пять дней этого удовольствия! — сердито сказал соседу сидевший в кресле плечистый англичанин. Он поднялся и начал прогулку по палубе.

Недовольный пассажир дошел до третьего класса и собирался уже повернуть назад, когда внимание его привлекла одинокая фигура, в позе которой почудилось что-то знакомое.

Худой, изможденный человек в изношенном платье сидел около ростры, подперев голову рукой.

Англичанин остановился и внимательно посмотрел на задумавшегося путешественника.

«Не может быть, — сказал он себе. — Впрочем…» — Парыган! — тихо окликнул он незнакомца.

Худой человек резко повернул к нему лицо. — Смитс! Вы! — сказал он, тяжело поднимаясь со скамьи.

Англичанин крепко пожал протянутую ему руку.

— Вот не ожидал встретить вас, старина Парыган. Откуда и куда?

— Долго рассказывать, Смитс…

— Однако вы порядком изменились, — заметил англичанин.

— Я думаю. Не мало воды утекло. Три года, как я оставил вас на «Гордости Океана».

— Не поминайте этой старой лоханки, Парыган. Она треснула по всем швам и пошла ко дну на траверсе Батавии. Мы спаслись буквально чудом… Но ваша эпопея!.. Я следил за вашим делом по газетам. Верите, дружище, — был у русского консула в Сингапуре, но этот джентльмен отказался что-либо предпринять для вас. Безумный вы человек, Парыган. Чорт вас дернул впутываться в подобную авантюру. Голландцы до сего времени не могут спокойно слышать вашего имени. Ну и насолили же вы им… Расскажите-ка подробно, как все это произошло и как вы вырвались от «кофейников»…

— Эпопея не из веселых… — Парыган закашлялся. — Спустя несколько дней после того, как я оставил шхуну, голландцев уже не было на острове, но в сентябре высадился целый корпус. Матарам был готов к защите. Я сделал все, что мог. Тьякру-Негару — нашу цитадель — голландцам удалось взять только после недельной осады, когда были расстреляны последние снаряды. С пушками приходилось возиться самому, — сасаки плохие артиллеристы. Потом я предложил отойти в горы и не прекращать войны. Покорить остров не так легко, как вам, может быть, кажется, Смитс. Голландцы чувствовали бы себя в Матараме прескверно. Кроме того, можно было поднгять восстание на Бали…

— Вы оптимист, — рассмеялся англичанин.

— Прикиньте на счетах: семьдесят пять тысяч голландцев на всю Инсулину при сорока миллионах туземцев…

— Вы упускаете из виду одно, дружище, что один белый стоит тысячи ваших друзей цвета «мокко», — сказал Смитс.

— Нет, дело не в этом. Восстание было подавлено сравнительно легко по другим причинам. Сасаки могли продолжать войну годами, но это не улыбалось балийцам. Балийская знать вместе с династией предали сасаков. Земельные поместья решили вопрос. Устроить переворот я не мог. Балийцы следили за каждым моим шагом, да это требовало и подготовки. По взятии Тьякры-Негары магараджа сдался на милость победителей.

— Они выдали вас. Это в духе островитян…

— Нет, Смитс. Несмотря на ультимативные требования, сасаки на это не пошли.

Два месяца я скрывался в лесном компонге. Голландцы полагали, что я покинул остров. Меня предал случай, приведший в компонг отряд, отбиравший оружие у сасаков. Дальнейшее вам известно. Суд. Дикое и нелепое с точки зрения международного права обвинение в государственной измене, словно я был голландцем…

— Ну, положим, — заметил Смитс, — обвинение не так уж нелепо. По существу, — извините меня, дружище, — это все же измена своей расе…

Парыган сухо усмехнулся.

— Затем смертный приговор, замененный вечной каторгой, — продолжал он. — Три года в «болотной тюрьме»…

— Как же вы вырвались, старина?

— Меня амнистировали по случаю коронации, потому что считали английским агентом. Голландцы полагали, что англичане непрочь ради коммерческих интересов иной раз изменить своей расе, — иронически подчеркнул Парыган. — Сейчас я продолжаю состоять до известной степени под арестом. В Суэце меня сдадут на пароход, идущий в Черное море, с обязательством высадить в Одессе…

Парыган снова закашлялся.

Англичанин не без участия посмотрел на его истомленное, лихорадочное лицо.

— Вам, старый бунтарь, кажется, не особенно улыбается попасть на родину? — спросил он.

— Как вам сказать. Я боюсь, что меня отправляют по предварительному соглашению с Россией, а там умеют расправляться с людьми… — с грустной улыбкой ответил скиталец.

Солнце давно зашло. Пароход шел, взрезая тускло свинцовую морскую гладь.

Рассказ о 50-ти лошадях.

Филиппа Гопп.

I.

После гастролей в Гаванне, прошедших с колоссальным успехом, Риварец ехал в Пиналь-дель-Рио. Он рассеянно глядел из окна вагона, слушая неутомимую болтовню своего импрессарио, смешного коротенького толстяка мистера Финча из Чикаго.

Мистер Финч в равной мере был одержим двумя страстями — болтливостью и обжорством. Не в силах отдать предпочтение одной из них, он глотал непрожеванные куски кровяного бифштекса, не переставая сыпать — как из мешка горохом — короткими лающими словами:

— Риварец, вы ни черта не едите! Вы буквально истощаете себя голодом, чорт возьми! — мистер Финч едва не подавился. — Я не против диэты — каждый спортсмен должен следовать ей, но… я боюсь за ваше здоровье. Я говорю это не из чувства любви, поймите меня, чорт возьми! Но ведь вы мой золотой прииск. Если вы заболеете, истощится приток золота. Как видите, я откровенен, чорт возьми!

Риварец молча встал и направился к выходу из вагона. Финч вскочил вслед за ним, с тоской поглядывая на полную еще тарелку. Он знал, куда шел Риварец: не в первый раз ему приходилось следовать за ним по этому пути. Семеня неуклюжими толстыми ножками, Финч торопливо пробирался между тесно составленными столиками.

Свистящий ветер рванул в уши. Волосы на голове Ривареца взметнулись черными клочьями дыма. Финч, вышедший за Риварецом на пляшущие тамбурные площадки, не мог бы сказать этого о своих волосах. Голый череп его окунулся в ветер, как в холодную воду.

Риварец проходил площадки между вагонами, не берясь руками за поручни. Он держался твердо на упругих пружинящих ногах, как на арене цирка, когда он невозмутимо стоял в седле скачущей лошади. Финч больше работал руками, чем ногами, — казалось, они у него были органами передвижения. Он стискивал руками поручни, как клещами, перебрасываясь рывками, как акробат, взбирающийся по веревочной лестнице на руках.

Они проходили вагоны, где на мягких сиденьях покачивались в сладкой дреме, в солидном спокойствии пассажиры первого класса. Первый класс! Этим сказано все. Этим дышат сонные фигуры на диванах. Это ярче всего выражено цепкой паутиной разбросанных ног. Ноги в крепких желтых башмаках на резиновых подошвах тянутся к проходам, ловят проходящих, заставляют спотыкаться, заставляют чувствовать, что «мы отдыхаем — не тревожьте наш отдых, оплаченный долларами…»

Вагоны, вагоны! Финч вытирал мокрую лысину большим носовым платком. Они уже давно миновали первый класс и проходили теперь третьим, где на деревянных лавках, в крепком, терпком дыму дешевых сигар из маисовых листьев, плечом к плечу сидели пеоны[24]. Здесь было тесно и душно, как в скотских вагонах. Представители всех наций — негры, китайцы, метисы, малайцы, белые — сидели вперемежку. На их изможденных лицах застыло выражение покорности усталых животных, но в глазах играли огоньки отчаяния, голода и ненависти. По этим огонькам можно было судить о живых человеческих душах, израненных тяжкой пятою свирепой диктатуры губернатора Мачадо.

Риварец рванул в сторону дверь товарного вагона.

Сорванцы-школьники встречают любимого учителя горделивой напряженностью осанки. Они подчиняются только ему одному, и подчинение это не является результатом униженности или забитости. Они подчиняются ему, как любимому старшему товарищу. В этом торжество добровольной дисциплины.

Так встретили лошади Ривареца. Он обходился с ними без хлыста, разговаривал как с людьми — и они подчинялись ему с горделивой осанкой сорванцов-школьников. Во время цирковых представлений. лошади Ривареца поддерживали строжайшую дисциплину, проделывая сложные номера дрессировки, гибкие, как змеи, зачарованные музыкой.