Валентина Полухина - Бродский глазами современников

Видимо, трудно, потому что уже в 1962 году, когда почти невозможно заподозрить английское влияние, было написано стихотворение "Я обнял эти плечи и взглянул" [С:96/I:163][88], из которого лиризм уже вытеснен.

Да, да, это блестящая находка. Кстати, это тоже одни из моих любимых стихов, я забыл о них упомянуть. Я довольно часто на них ссылаюсь. Все дальнейшее — это разработка этого стихотворения: горячее сердце, холодная голова.

В этом смысле вы согласны с Лосевым, который утверждает, что Бродский как поэт и человек сформировался очень рано и он просто развивает идеи, содержащиеся уже в юношеских стихах?[89]

Я у Лосева этого не читал, но, конечно, это так. Единственное, что он здесь говорит нового, это "рано", потому что вообще поэт, всякий поэт, переписывает одно и то же стихотворение, ну, в лучшем случае, десяток своих стихотворений. Любой поэт. Любой. Когда ты смотришь, это оказывается вариация на ту же тему, на которую он когда-то написал. Это не значит, что это вторичные стихи. Они могут быть гораздо лучше первых, но это переписывание тех, первых. В этом случае Бродский не исключение. Другое дело, что правда: рано сформировался. Стихи 1 962-го, когда ему было 2 2 года, — стихи чудесные. Я думаю, что он к 1965 году, в общем, написал все. Исчезни он тогда, погибни или еще что-нибудь, прекрати писать, мы бы все равно имели Бродского.

Вы сказали о том, что он безукоризненно вел себя на суде. Вы несколько раз посещали его в ссылке, в деревне Норенской. По стихам, написанным в ссылке, чувствуется, что и там он вел себя благородно, то есть как-то умел отстраниться от случившегося с ним. Как он переносил ссылку?

С замечательным достоинством и мужеством. Была одна личная причина, которая не давала ему покоя. И только это. Я говорю только то, что я наблюдал. Что-то могло быть от меня скрыто, чего-то я мог не заметить, — что-то, что на самом деле было. И я готов быть опровергнут, но самое ссылку, самое заключение, работу он переносил почти образцово. Почти, потому что это было трудное дело. Знаете, все в той же книге есть страница, где я говорю, что главное в этом была не отдаленность от дома, не трудность, не быт, а то, что там надо было жить. Если бы он сам туда приехал или его туда устроили друзья, он бы провел там столько времени, сколько хотел. А вот то, что он не имел права оттуда выехать... Я его застал не только в ссылке, я его застал в тамошней тюрьме, в один из своих приездов. И там это был совершенно такой обыкновенный заключенный Бродский. Я рассказываю об этом в книге. Я подошел к тюрьме, а из нее вышел Бродский с двумя белыми ведрами, на которых было написано "хлеб" и "вода". Он шел с совершенно, я бы сказал, довольным видом, поскольку дали выйти на улицу и все такое[90].

Расскажите, пожалуйста, о том, как вы встретились в Америке после продолжительного интервала и некоторого даже охлаждения в дружбе, о котором вы упомянули выше?

Без средостений. Вошел в комнату в его квартире, как входил тысячу раз на Литейном, и квартира была, как уже было замечено много раз, довольно сходной с той квартирой. Конечно, это был другой человек. Совсем ушла сентиментальность — по крайней мере, на первый взгляд. Прежде мы были сентиментальны. Зато что-то другое появилось. Было очень, очень хорошо. Одна только вещь создавала некоторые затруднения... Дело в том, что его ведь все время кто-то о чем-то просит. Во-первых, это занимает много времени. Приходится выключать телефон для того, чтобы просто поговорить. А во-вторых, это меня ограничивало. Мне надо было, например, что-то у него спросить. Из этих вопросов или вообще из разговоров он с поразительным умением выуживал просьбы, которые я не ставил перед ним. Но он их находил. Это трогательно, но и немного затруднительно, согласитесь. Что-то от кавказского общения, когда ты говоришь: "Какая у вас красивая вилка," — и тебе тут же дарят эту вилку.

Он просто хотел сделать вам приятное.

Он мне сделал приятное: он мне все показал. Я не хочу об этом рассказывать, чтобы этого не лишиться.

Я знаю, что у вас есть стихи, посвященные Бродскому. Можно ли их включить в этот сборник интервью с поэтами?

Я могу предложить стихотворение, написанное в одно из моих посещений Бродского в ссылке.

И. Б.

Отставая от суток на треть,

уступив эту треть сновиденью,

привыкаю к сознанью, что впредь

я сюда проберусь еще тенью,

не умеющий делать вреда,

так как призрак, не знающий боли,

безопасен и сам — и тогда

ты моей позавидуешь доле.

Отставая пока что на треть —

и чем дальше, тем больше — от жизни,

должно будет теперь умереть

где-то здесь, но уже не в отчизне;

показалось, наверное, нам,

что тоску мы вдыхаем охотно,

словно воздух оттуда, а там

ничего, только спишь беззаботно.

На закат, на закат, по стерне

спотыкается шаг постояльца,

чтоб, оплавившись в жидком огне,

жизнь повисла на кончике пальца;

сокращая на треть через лес

расстоянье без помощи зонда,

так как здесь много больше небес,

чем везде, — и чуть-чуть горизонта.

В окоеме терновый венец -

это изгородь с мертвой хребтиной;

распустившийся лист, как птенец,

над замерзшей порхает осиной;

и твой голос относит как дым

от скворешника правды житейской,

сбитый воем глухонемым

и трехсложником речи библейской.

Норенская. 1965 

Яков Гордин

Яков Аркадьевич Гордин родился 23 декабря 1935 года в Ленинграде. Поэт, драматург, романист и историк. Автор более ста очерков и статей. Стихи начал писать в 1956 году, перед поступлением в Ленинградский университет. В университете был членом Лито, которым руководил Е.И.Наумов. Заметив, что Гордин вышел на "сомнительную" дорогу, Наумов предупредил его: "Упаси тебя Бог тягаться с государством". С 1957 года регулярно выступал с чтением стихов перед студентами в университетских аудиториях и в общежитиях, несколько раз вместе с Бродским. Первый и пока единственный поэтический сборник Гордина "Пространство" вышел в 1972 году. Этическая зрелость его стихов отражает опыт армейской службы и пятилетней геологической работы на Крайнем Севере. "Классичные, ... бесхитростно граненые"[91] стихи Гордина полны благородства и сдержанности. В отличие от Бродского, он никогда не ставил перед собой формальных задач, и, возможно, поэтому в середине 70-х стихи его надолго оставляют. Гордин полностью переключается на прозу, которую начал писать еще в 1964 году[92]. Список его историко-литературной прозы, приведенный далеко не в полном виде, весьма внушителен: "Хроника одной судьбы" (1980) — о жизни первого русского историка В.Н.Татищева; "Три повести; Гибель Пушкина. После восстания. Мир погибнет, если я остановлюсь" (1983); "Три войны Бенито Хуареса" — роман об участии русского интеллигента в мексиканской революции прошлого века (1983); "События и люди 14 декабря" (1985); "Право на поединок" (1989) — художественно-документальное повествование о последнем годе жизни Пушкина; "Мятеж реформаторов" (1989); "Русская дуэль" (1993), "Дуэли и дуэлянты" (1996). Внутренняя тема его прозы — желание понять механизм взаимодействия природы, истории и культуры, как бы совместив пастернаковское видение мира, в котором через природу проявляются исторические и культурные пласты, с манделыштамовским, в котором история и культура почти полностью вытесняют природу. Гордин продолжил свою "тяжбу с государством", опубликовав книгу "Меж рабством и свободой" (1994) — о попытке ввести конституцию в России после смерти Петра I. Петр в его историософской работе остается одной из центральных фигур, образующих российское единство, в компании Достоевского, провидевшего появление Ленина, самого Ленина и Николая II. Муза снова благосклонна к поэту, в последние годы он вернулся к стихам. 

ТРАГЕДИЙНОСТЬ МИРОВОСПРИЯТИЯ

Интервью с Яковом Гординым

31 мая 1989 года, Париж

Вы один из самых старых друзей Иосифа. Когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

Мы познакомились в 1957 году, летом или осенью, а где? Тут у меня туманится память. Мне казалось, что в газете "Смена", потому что там была литконсультация, куда захаживали молодые поэты, поэты разной степени молодости. Но я не убежден в этом.

Когда вы начали понимать, что такое Бродский?

Ну, я думаю, что в 1958-59 году это уже выяснилось для меня с достаточной определенностью после его первых, теперь кажущихся несколько наивными, но все равно очень сильно действующих стихов, с огромной интонационной потенцией: "Пилигримы" [C:66-67/I:21], "Еврейское кладбище" [С:54-55/I:24]. Да и вообще он очень быстро как-то раскрыл на себя глаза. У меня в этом отношении "благополучная судьба", поскольку я действительно довольно быстро для себя определил его как человека, тогда уже, с чертами гениальности.