Александр Крон - Дом и корабль

- Вот что, Иван Константинович, - сказал он, круто повернувшись к художнику и глядя ему прямо в глаза. - Я мог бы вам сказать, что Кречетову взял Большой Дом и я бессилен что-либо выяснить. Это была бы полуправда, почти правда, правда на девяносто пять процентов. Но с вами я не хочу лукавить. Кречетова арестована нашим райотделением, и я знаю, в чем ее обвиняют.

- Но не скажете?

- Скажу. Кречетова - начальница объекта ПВО. Во время недавнего налета из расположения объекта была выпущена сигнальная ракета, в результате чего объект подвергся разрушению. Это вам известно?

- Известно, - спокойно сказал художник. - То, что вам угодно называть объектом, - дом, в котором я прожил большую часть своей жизни. Сидя в бомбоубежище, я, конечно, не мог видеть ракету…

- Я видел ракету, - сказал Митя.

Иван Константинович и Северцев одновременно повернулись к нему. Митя ожидал расспросов, но Северцев, как видно, раздумал и продолжал, обращаясь по-прежнему только к художнику:

- Существенная деталь: в свое время дом принадлежал лично Кречетовой. Сама Кречетова - дочь купца первой гильдии, вдова офицера царского флота, репрессированного органами НКВД. Настоящая фамилия Кречетова - Крейчке, он наполовину немец. Именоваться Кречетовыми Крейчке начали с четырнадцатого года на основании высочайшего рескрипта.

Митя почувствовал, что бледнеет. В смятении он взглянул на художника и был поражен его спокойствием.

- И только-то?

- Мало? - удивился секретарь.

- Во всяком случае - ничего нового. Когда утверждали Кречетову начальницей объекта, вы знали все это не хуже, чем сейчас, она никогда ничего не скрывала. Мне доподлинно известно, что Кречетов умер в тюрьме до окончания следствия, виновность его не доказана. Предки покойного Владимира Вячеславовича на протяжении двух столетий командовали кораблями русского флота; он такой же немец, как Юлия Антоновна - домовладелица…

Митя поспешил вытащить из кармана смятую «охранную грамоту».

Открылась дверь, и в кабинет легкой походкой вошел чернявый юноша в армейской шинели без петлиц и одноцветной суконной фуражке. Вошедший был невелик ростом, остролиц и горбонос, с темными усиками на короткой верхней губе. Даже перед зеркалом Мите никогда не удавалось сделать такое серьезное и волевое лицо. Юноша кивнул Северцеву и, не взглянув на посетителей, присел к столу, стоявшему в глубине кабинета и предназначенному, по-видимому, для заседаний. На столе лежали навалом метровые альбомы с фотографиями и стояли тяжеловесные игрушки из плексигласа, латуни и легированной стали. В мирное время такие игрушки одни учреждения дарили другим на торжественных заседаниях.

- А теперь по существу, - продолжал художник, убедившись, что Северцев пробежал глазами грамоту. - Неужели вы всерьез считаете Юлию Антоновну Кречетову ракетчицей?

Митя искоса взглянул на юношу. Тот сидел спокойно, со скучающим видом.

- Если даже Кречетова не участвовала прямым образом в преступлении, - холодно сказал секретарь, - она, как руководитель, ответственна за все происходящее на территории ее объекта.

- Тогда надо садиться в тюрьму и вам.

- Почему?

- Потому что объект находится на территории вашего района. Ищете стрелочника?

- Вы только не волнуйтесь, - мягко сказал Северцев.

- Как это «не волнуйтесь»? - возмутился Иван Константинович. - Обязательно буду волноваться. Меня волнует судьба Кречетовой. А вас нет?

- Меня волнует прежде всего судьба города, - возразил Северцев по-прежнему мягко, но Митя догадался, что мягкость стоит ему немалых усилий. - Не забывайте, мы находимся в чрезвычайных условиях. Лучше задержать десять невинных, чем упустить одного виновного. И если фигура Кречетовой вызывает серьезные сомнения, трудно возразить что-либо против ее изоляции.

Митя сидел ни жив ни мертв. Он понимал, что разговор вступил в опасную фазу. Кто бы ни вспыхнул первый, результат будет один и тот же - придется встать и уйти.

К счастью, вспышки не произошло. Художник первый нашел в себе силы улыбнуться.

- Четыре тысячи лет назад, - сказал он, - в кодексе ассирийского царя Хаммураби впервые было записано, что всякое сомнение судей должно быть обращено в пользу обвиняемого. Обидно расставаться с этим завоеванием человеческой мысли.

Северцев вдруг звонко захохотал, и у Мити разом отлегло от сердца. Он не совсем понимал, что рассмешило секретаря, но был благодарен ему за этот смех, разрушавший отчужденность. Затем оглянулся на юношу в шинели. Тот сидел по-прежнему серьезный и с сосредоточенным видом рассматривал стоявшее на столе сооружение из стальных колец и шестеренок. От легкого прикосновения пальца стальная карусель начинала вращаться сразу в нескольких плоскостях, и юноше нравилось приводить ее в движение, но, даже играя, он сохранял на лице выражение непреклонной воли.

Загудел телефон. Северцев взял трубку. Пока шел разговор, Митя еще раз поглядел на юношу в шинели и удивился вниманию, с каким тот ловил каждое слово. Вдруг он встал, подошел своей крылатой походкой к столу секретаря, взял «охранную грамоту» и стоя углубился в чтение. На минуту в кабинете установилась полная тишина, нарушаемая только скрежетом мембраны.

- Нет, не отказываюсь, - негромко сказал Северцев. - Но прошу письменного указания. Нет, в данном случае не на формальную. На партийную. Привет. - Он положил трубку, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, на чем оборвался разговор. Вспомнив, он улыбнулся художнику и широким жестом протянул руку юноше.

- Очень хорошо, что ты зашел, Степан. Дело в том, что товарищ Туровцев, - таким же широким жестом он представил Митю, - видел ракету.

Степан вяло кивнул. С некоторой натяжкой это можно было рассматривать как приветствие.

- Откуда вы ее видели?

- С верхней палубы корабля, - ответил Митя, несколько уязвленный. Таким тоном, куда ни шло, мог говорить старший, но не сверстник.

- Какого еще корабля?

- Подводной лодки.

- Что стоит против дома?

- Да.

- А!

Он дочитал «грамоту» до конца и пожал плечами. Затем вновь и уже с большим интересом посмотрел на Митю.

- Ракета вылетела с территории объекта?

Митя задумался.

- Не знаю.

- Что значит «не знаю»?

- Это значит, что я не видел, откуда она вылетела. Сигнальные ракеты не трассируют.

- Кто же видел?

- Не знаю. Тот, кто выпускал.

- И через сколько времени появился самолет?

- Одновременно.

- Как одновременно?

- Так, одновременно.

- Но тогда самолет не мог быть привлечен ракетой?

Митя начал злиться.

- Если не мог, - значит, не был.

- Вы это категорически заявляете? - спросил Степан. Голос его угрожал.

- Я ничего не заявляю. Я отвечаю на вопрос.

- Нет, вы именно заявляете. Заявляете с целью повлиять на ход следствия. Почему я должен вам верить? Кто вы вообще такой?

- Кто я такой? - переспросил Митя. От злости он мгновенно охрип. - Я тот человек, который сбил этот самый самолет.

Это было нескромно, но к месту. Амиров несколько опешил.

- Э, послушай, - сказал он, от растерянности переходя на «ты», - подумай сам, своей головой, какой тогда смысл в этой ракете?

Митя промолчал. Но тут неожиданно пришел на помощь Северцев.

- Знаешь что, Степа, - сказал он, безмятежно похохатывая. - А почему, собственно, товарищ должен ломать над этим голову? Это уж, так сказать, твоя забота…

Опять наступило томительное молчание. Северцев поглядел на часы и крякнул, как от боли.

- Ну что ж, будем, как это принято теперь говорить, закругляться. Я попрошу вас пройти в приемную, а мы с товарищем Амировым еще немножко посовещаемся. - Он вышел из-за стола и потряс руку художнику. - Чай пить надо, это вы правильно, - сказал он, вздыхая.

Прощаясь с Митей, он приложил левую руку к груди - это была дань уважения к Митиным заслугам и одновременно просьба извинить, что к нему не было проявлено должного внимания.

Совещание за закрытой дверью затянулось. Истомившиеся посетители смотрели на художника и Митю с тоской и ненавистью. Наконец дверь открылась, и оттуда выскочил разъяренный Амиров. «Пошли», - бросил он на ходу, и Митя с художником опрометью кинулись вслед за ним. По ампирной лестнице Амиров летел птицей, и художник в своей тяжелой дохе поспевал с трудом. При выходе из здания произошла задержка - милиционер не выпускал Ивана Константиновича без отметки на пропуске. Почему-то это пустяковое обстоятельство окончательно взорвало Амирова.

- Где же ты раньше был, отец? - рявкнул он, сверкнув глазами. - Сколько лет живешь, помирать пора, а партбилет с собой носить не научился!

Он выхватил у Мити бумажный квадратик и, прыгая через две ступеньки, взлетел по лестнице. Митя робко взглянул на художника и встретил взгляд, полный такого откровенного ехидства, что поспешил отвернуться.

Через минуту прискакал Амиров с пропуском, и все трое вышли на улицу. На ближайшем углу Амиров скомандовал остановиться и ждать, а сам нырнул в узкий переулок и исчез в подъезде с вывеской райотдела милиции.