Публикации на портале Rara Avis 2015-2017 - Владимир Сергеевич Березин

том, что диск имеет смысл повторно использовать, даже если он застрянет в позвонках.

Бредило горло дисками, вот что.

А вот как драться книгами, что лежат в облаке?

Непонятно.

23.01.2017

​Знамение эпохи (о биографии Валентина Катаева, написанной Сергеем Шаргуновым)

Шаргунов С. Катаев. Погоня за вечной весной. — М.: Молодая гвардия, 2016. — 704 с.

Было несколько причин, чтобы эта книга не вышла. «Не вышла» — не в том смысле, что была бы остановлена в печати, не те все же времена, а не получилась. Хотя и сейчас интерес к такой фигуре, как Катаев, нужно издателю доказывать.

А тут известность биографа сыграла на руку персонажу.

Но есть ещё несколько опасностей: во-первых, когда за летопись жизни писателя берётся другой писатель, особенно молодой и амбициозный, то автор книги может победить своего героя. Тогда читатель увидит не биографию, а роман. Увидит своего современника, а не его персонажа. Во-вторых, есть фигуры в недавней отечественной истории, говоря от имени которых (а биограф часто является послом своего мёртвого героя в мире живых), приходится оправдываться. Придуманы даже клише этих оправданий, которые пожирают читательское время, не прибавляя ничего к пониманию времени исторического.

Сергей Шаргунов каким-то образом этого избежал — в книге Шаргунова-писателя мало, а писателя Катаева много. Автор прилежно читал мемуары, говорил с людьми, впервые опубликовал неизвестные ранее письма.

Это честный труд — без скидок на какие-то внелитературные соображения.

И герой тут непростой.

Внимательное чтение этой биографии не тем полезно, что кто-то может наново возлюбить Валентина Петровича Катаева, Героя Социалистического труда и многих орденов кавалера (вариант: авантюриста, талантливого писателя, прошедшего между струй).

Нет, в возвращение Катаева, о котором автор биографии довольно много говорил в своих интервью, я не верю. Зато из этой книги можно извлечь массу поводов к рассуждениям о том, как, собственно, устроена литература и литературная жизнь — а это дорогого стоит.

Для начала нужно сделать важное наблюдение. Многие советские писатели имели в прошлом какую-то неприятность, лакуну в документах, что-то в разной степени страшное, связанное с Гражданской войной. Говоря попросту, были белогвардейцами.

Михаил Булгаков, судя по всему, был военным врачом у белых. Тихий сказочник Евгений Шварц вообще был участником Ледяного похода и до конца жизни страдал от последствий контузии. Леонид Леонов служил в Архангельске при англичанах. Виктор Шкловский ни в какой Белой Гвардии не был, зато служил у гетмана Скоропадского, участвовал в заговорах и лихо бегал по всей России от чекистов. Что до Валентина Катаева, то он стрелял из пушки на белом бронепоезде «Новороссия». И это было как бы тайное прошлое — хотя фамилии не были сменены, документы не подделаны, но эта фигура умолчания, очевидно, давила на них — как высоко бы некоторые из них не забрались.

Но это были именно яркие писатели — переметнувшиеся. В их прошлом была червоточинка, которая несколько десятилетий могла быть приговором — но не стала.

Следующим важным поводом для размышлений читателя может быть соотношение (и, вообще, связь) успеха и таланта.

Был бы писатель Катаев лишен таланта, то и говорить не о чем. Интриганов, прошедших между струй, хватало и в других специальностях, и интриги там были не в пример круче.

А тут ты всё же понимаешь, прочитав абзац, что перед тобой текст чрезвычайно одаренного человека (при том что Катаев за свою жизнь написал огромное количество безжизненной халтуры). И пресловутая красота метафоры каким-то образом даёт тебе понять, что литература там много где сохраняется.

А, может, работает знаменитый совет Юрия Олеши, который пересказал сам Катаев: «Поучая меня, как надо заканчивать небольшой рассказ, он сказал:

— Можешь закончить длинным, ни к чему не обязывающим придаточным предложением, но так, чтобы оно заканчивалось пейзажной метафорой, нечто вроде того, что, идя по мокрой от недавнего ливня земле, он думал о своей погибшей молодости, и на него печально смотрели голубые глаза огородов. Непременно эти три волшебных слова как заключительный аккорд. „Голубые глаза огородов“. Эта концовка спасет любую чушь, которую ты напишешь»[212].

Редко кого коллеги по цеху ненавидели так, как они ненавидели Катаева (разве, Алексея Толстого) есть такое стихотворение Чичибабина[213] 1969 года (оно цитируется и в книге):

Я грех свячу тоской.

Мне жалко негодяев —

как Алексей Толстой[214]

и Валентин Катаев.

Мне жаль их пышных дней

и суетной удачи:

их сущность тем бедней,

чем видимость богаче.

Их сок ушел в песок,

чтоб, к веку приспособясь,

за лакомый кусок

отдать талант и совесть[215]

Шаргунов пишет: «По-моему, это всё тот же пафос „передовых пролетариев“, которые обвиняют Катаева и Толстого в „буржуазности“ и „попутничестве“. Всё та же листовочная, рапповская прямота, по поводу которой, иронизируя над морализаторами в литературе и периодической сменой „общепринятого“, ещё в 1929-м в анкете журнала „На литературном посту“ Катаев замечал: „Горе писателю, если он, пересмотрев вопрос о 'хорошо' и 'плохо' общепринятое назовёт хорошим. Тогда критик-мещанин спешно подвязывает к своему угреватому подбородку внушительную марксистскую бороду и хватает дерзкого за штаны“»[216]. Но это вовсе не так. Стихотворение куда длиннее, и дальше там идёт:

…Их светом стала тьма,

их ладом стала заметь,

но им палач — сама

тревожливая память.

Кто знает, сколько раз,

возвышенность утратив,

в них юность отреклась

от воздуха и братьев.

Как страшно быть шутом

на всенародных сценах —

и вызывать потом

безвинно убиенных.

В них роскошь языка —

натаска водолея —

судила свысока

Платонова Андрея.

(О нём, чей путь тернист,

за чаркою растаяв,

«Какой же он стилист?» —

обмолвился Катаев.)

Мне жаль их все равно.

Вся мера их таланта —

известная давно

словесная баланда.

Им жарко от наград,

но вид у них отечен,

и щеки их горят

от призрачных пощёчин.

Безжизненные пни,

разляписто-убоги,

воистину они —

знамение эпохи…

Я слезы лью о двух,

но