Живой Журнал. Публикации 2011 - Владимир Сергеевич Березин

Кому оставим знание?

Дорогой мой. Вспоминаю доски твоего коридора. Лестницы. Мебель твоей квартиры.

Поклон Оле и Лизе. Целую их дорогих.

Мне трудно думать о Ленинграде.

Мама ещё жива. Её сознание тает.

Доживаем своё, друг и брат, и, может быть, у болотистого берега старости ещё увидим вечернее солнце и широкие тени вдохновения.

Твой Виктор

Москва 10 <…>

Б. Эйхенбауму

Дорогой Борис

Чернила сохнут, как язык в гортани.

Бедный тритон. Ну что, дорогой, жаба сейчас почти эпидемия. Она бывает и у сорокалетних, и если первый припадок миновал, и с [жабой (?)] живут. С чем мы не живём. <…>

Я пока здоров как 55-летний Онегин. Скоро приеду в Ленинград с рукописями. Деньги приходят и уходят — уходят охотно, приходят — сопротивляясь.

Живу. Живу. Опояз давно стал пунктиром.

Нас мало и тех нет.

Банка с нитроглицерином скоро станет формой одежды.

Ах, не шутится.

Милый тритоша, ещё поплаваем.

Передавать вахту некому. Постоим.

Может быть, обновимся, как [седые (?)], временем [выгрызенные (?)] луны.

Оле много приветов.

Привет моей родне — Питеру — Ленинграду — Сестрорецку.

Привет Толстому Льву. Пускай умнеет. Это похоже.

Что касается прототипа, то его нет. Есть протофакты.

Влияний тоже нет.

Веселовского нет и не было.

Жирмунского и не будет.

А ты есть, но и озорник.

О мяу мяу друг. О мио мио.

О наши крыши родного Ленинграда.

О холод ленинградских набережных и вода, которую не согревает даже история.

И нити жизни, не пёстро свитые шерстяные нити [сношенной (?)] одежды. Книги, которые недописаны.

Горе и будущая слава, ошибки, измены и упущенные случаи изменить женщинам. Так.

О недопитое вино.

О друг мой.

Твой Виктор.

4 августа 1948 г.

Б. Эйхенбауму

Дорогой Боря!

Книга о прозе в наборе. Дописываю сценарий и очень устал.

Старые люди устают тогда, когда они делают то, что они делать не могут.

Да я устал.

13-ти лет я узнал то, что эвфемистически зовут любовью. Прошло ещё 50.

Чуть не написал 500.

Только редко было вдохновение.

Это дело жестокое и несправедливое.

Если бы моя жизнь пошла правильно, я обладал бы навыками академического учёного и сделал бы бесконечно много. Без языков, без философии, без почерка и грамотности и прожил жизнь, коптя котлы вдохновения, которым надо только смазывать измерительные инструменты. И это всё от того, что не имел простой и верной любви в 13–14 лет. <…>

Я печален как слон, у которого запор.

Печален, как морской змей, которого слабит.

Годы укатились на рёбрышках.

Закатились под полы.

Единственный друг мой, брат мой — целую тебя.

Жизнь такая, какая есть, атомы её сталкиваются без воли.

Справедливость есть только в тетрадках учительниц.

Целую тебя. Береги молодых.

Всё было. И заря, и зарево, и зелёный луч, и зубная боль, и боль сердца. Весна не наступает.

Целую тебя, дорогой.

Сима целует, не прочтя письмо. Витя.

17 апреля 1953 г.

Б. Эйхенбауму

[лето 1954 г.]

Дорогой Боря! <…>

Я прочёл заново твою Статью «Как сделана шинель».

По точности анализа, по гибкости и неожиданности эта статья представляла собой кульминацию движения и останется в русской литературе.

В то же время она, как все наши статьи, представляет собой ошибку. Акакий Акакиевич только образ Гоголя. Утверждение, что Акакий Акакиевич только бедный чиновник, — ложно.

Моё утверждение, что искусство — это средство вернуть ощутимость мира, противоречит моему же утверждению, что искусство не чувственно и внеэмоционально.

На самом деле происходит борьба между общностью языка, которая как система сигналов, обусловлавливающая собой мышление, становится между человеком и миром.

Борьба с автоматизмом происходит не для искусства, а для возвращения миропознания. Тем не менее искусство мыслит образами искусства <…>

Между тем жизнь искусства создаётся, а не цитируется, и мы с тобою годами крутимся на одном месте, на котором крутится человечество тысячелетия, а пойти можно бы далеко.

Судьба наша такая, что мы пережили своё поколение и нам приходится идти вместе с другими и замены нам нет.

Ни Орлов, ни Бялый, никто другой не замена.

Поэтому не огорчайся ничем. Я вот огорчаюсь только самим собой, своей недостаточностью, своим неумением выразить то, что мне снится, кажется несомненным.

Страдая от невозможности выразить себя, мы подменяем свои страдания. Так в сказках Геродота человек, которому надо плакать, разбил кувшин с молоком, чтобы мотивировать свои слёзы <…>

Б. Эйхенбауму

[март 1957]

Дожидаясь твоего ответа, пишу тебе ПЯТОЕ письмо.

Но где же прошлогодний снег.

Вот тема письма.

Он там в океане, где струнами натянуты лучи солнца и голубая дека океана отражает всё ещё непонятую музыку мироздания от полуподнятой крышки неба.

Шум реален, как шум крови в ушах. А музыку ведь не проголосуют даже на пленуме композиторов.

Семантика её в твоём вечном, но вечно занятом пере. Шумит море. Поднимаются и опускаются над кленовой декой, над струнами позвонки инструмента.

Где Баум? Где заведующий семантикой звука.

Он пишет комментарии с получёртом Бялым.

Оседает ещё один снег. Подымает и взламывает лёд. Кладёт льдину на льдину — как библиографические карточки ненаписанных книг.

Подымается вода почти до Подьячей. До Посадской и Профессорской.

Задевает взморье.

Шепчут прибрежные эйхенбаумы в Дубках.

— Кто разберётся в хаосе звуков?

Ветер печальный несёт им ответ.

Однофамильцу их времени нет.

Осины в лесу зеленеют телом. Жму твои милые лапки, мой однолеток и современник. Небо над елями сине. Пришла ещё одна весна старости и полного умения. <…>

Кончился март. Привет твоей и нашей весне.

Виктор Шкловский

Б. Эйхенбауму

Дорогой и милый Боря!

Целую тебя. Желаю тебе счастья в углу между морем и Нарвой. Пускай оно будет широкое и спокойное, и длинное, как полоска между лесом и морем, там у вас. Я был там шестьдесят лет тому назад.

Мы в имении вежливого жандарма Дубельта. Жил он в свежем климате.

Проходит всё. Из реки выносят в море песок. Ветер отодвигает их. Сосны вырастают на дюнах. Жандармы живут под соснами. Писатели живут под соснами и жандармами. <…>

Не верь книгам, которые похожи на Толстого. Все млекопитающие, даже лошади (скрыто) пятипалы.

Меняется жизнь, и происходит суд над ней и её разностное удвоение.

Литература интегрирует жизнь.

Интеграл — способ усвоения неусвояемой кривой.

Проходит всё. <…>

Ещё увеличатся дюны.

Ещё расти будут и вырубаться сосны.

Ещё вынесут волны на берег смолу — янтарь от корабельных лесов.

Пряди книгу. Будем интегрировать и дифференцировать жизнь. Будем искать узлы жизни в её повторяющихся и, может быть, не переплетенных нитях.