Борис Фрезинский - Писатели и советские вожди

Обсуждение принципов редактирования докладов: основная цель Эренбурга и Мальро — сокращение доклада Барбюса до размеров доклада Жида, т. е. сокращение его почти в 5 раз. Предполагается просить авторов самим сокращать свои доклады до размеров, указанных им редакцией. Эренбург предлагает и заставляет принять в качестве редакции Реглера и Низана. Заметьте, что участие немца в этой французской книге необъяснимо. Что же касается Низана, то он занят в «Юманите» и вообще не особенный охотник работать и несомненно не уделит книге необходимого времени, разве что ради дружеских отношений, связывающих Мальро и Реглера.

5) Эренбург предлагает, чтобы Международная Ассоциация издавала в странах, где это будет возможно (уже имеются предложения издать в Чехословакии, Англии, Америке и СССР), серии книг, скажем, 6 в год, главным образом романов, переведенных и рекомендованных Ассоциацией. Затем он предлагает заключить договор с Н. Р. Ф. на один год для издания этих 6 книг. Я протестую: было предположено, что книги под маркой Ассоциации могут издаваться в любом издательстве по нашей рекомендации. Такой же порядок превратит Н. Р. Ф. в официального издателя Ассоциации и делает совершенно невозможным сотрудничество с другими издательствами. Я указываю Мальро (Жид ушел, сказав нечто в этом духе по поводу издания книги о конгрессе) на неудобство такой монополии, которая даст повод говорить, что все это (конгресс, Ассоциация и т. п.) есть ничто иное, как коммерческое предприятие Н. Р. Ф. Более того, Н. Р. Ф. находится под контролем треста АШЭТ (который фактически является во Франции главным цензором). Мы себе отрежем пути к другим издательствам и восстановим их против нас вместо того, чтобы все искали нашей поддержки и нашей рекомендации (как, например, премия Гонкур, переходящая от одного издательства к другому[805]). Ожесточенные возражения со стороны Мальро и Эренбурга, нерешительная позиция Блока и мое предложение остается в меньшинстве.

Выводы.

Эренбург навязывает по всем вопросам свое мнение, высказывая его презрительным тоном и с недопустимой грубостью. Слово коммунист систематически употребляется им в дурном смысле, причем с наибольшей чувствительностью он относится к имени Кольцова. Ясно и определенно он высказывает мнение агента, рекламирующего фирму Галлимар. Я работаю с Мальро и Реглером. Блок, побуждаемый добрыми намерениями, бессилен мне помочь. Шамсон ничем не интересуется. Жида заставляют приходить хитростью, и нет никаких сомнений в том, что мне не дадут привести Барбюса, который, впрочем, теряется в спорах и поддерживает кого угодно и что угодно по воле случая.

В таких условиях мое положение в секретариате совершенно нестерпимо. Может случиться все, что угодно, и я не могу отвечать ни за что. Ни к чему не приведет и созыв фракции, на которой я в качестве членов ее встречу Реглера и Канторовица[806] и в крайнем случае Низана; по вопросам, касающимся, скажем, книги, можно быть заранее уверенным, что они поддержат мнение Мальро.

Иными словами даже во фракции я буду вынужден из дисциплины поддерживать мнение большинства, если это будет даже мнением Эренбурга и Мальро. Считаю необходимым тут же отметить, что давая на первых порах работу Реглеру и Низану, Мальро полагается на их преданность делу подготовки конгресса и на их присутствие на каждом заседании.

Мне очень неприятно говорить таким образом о товарищах, членах партии[807], но я не могу поступить иначе, ибо их поведение уже привело к таким «превосходным» результатам, что коммунистическому издательству объявлен бойкот и что книга о конгрессе, написанная двумя коммунистами, несмотря на мнимую опасность вмешивать коммунистов в эту работу, по мнению Эренбурга и Мальро, хотя это и было сделано по их предложению, эта книга ускользнет из-под контроля партии и очутится под контролем Н. Р. Ф. и издательства АШЭТ.

Таким образом, Вы видите, что в создавшихся условиях стало невозможным защищать точку зрения партии. Разумеется, я буду продолжать присутствовать на заседаниях и держать Вас в курсе событий.

Арагон[808].

Разговоры о вконец испорченных отношениях Арагона с Эренбургом в середине 1930-х гг. ходили широко. Ромен Роллан в мае 1935-го после встречи с Ж. Р. Блоком записал в дневнике: «Отношения между французскими писателями и писателями-коммунистами оставляют желать лучшего. Арагон, говорят, не находит общего языка ни с Мальро, ни с Низаном. А между Арагоном и Эренбургом — смертельная ненависть… Зато Эренбург обожает Мальро»[809].

Но в главах мемуаров Эренбурга «Люди, годы, жизнь», посвященных 1934–1936 гг., лишь упоминается «неистовый Арагон»[810], и, только перейдя к послевоенной поре, Эренбург скажет о нем, вспомнив, как познакомился с Арагоном в 1928-м: «…он был молодым красивым сюрреалистом. На Монпарнасе много говорили и о его прекрасной книге „Парижский крестьянин“, и о различных шумливых демонстрациях: задором сюрреалисты напоминали наших футуристов, Арагон был одним из самых боевых. Потом он стал сторонником реализма, коммунистом, создавал различные организации, редактировал журналы, газеты. Мы продолжали с ним встречаться и порой отчаянно спорили»[811]. «Отчаянно спорили» — это все, что в пору оттепели мог, в силу очень различных соображений, позволить себе напечатать об Арагоне 1930-х гг. Эренбург. Донесение Арагона в Москву наполняет это выражение вполне конкретным содержанием.

В Москве письмо Арагона поступило к Кольцову и уже от него русский перевод переправили Щербакову с такой сопроводиловкой: «23 июля 1935. ЦК ВКП(б) — Культпрос тов. Щербакову. По поручению тов. Кольцова передаю перевод письма Луи Арагона. (Подпись неразборчива)»[812].

Неизвестно, на сколь высоком уровне в Москве обсуждались письмо Арагона и ситуация в секретариате Ассоциации писателей, но ответ Арагону был отправлен не скоро.

4. Письмо Эренбурга Бухарину читает Сталин

Надо полагать, Эренбург догадывался о том, что Арагон доносит Кольцову о заседаниях секретариата ассоциации писателей. С другой стороны, Эренбург представлял себе и ту информацию, которую сам Кольцов предоставит «наверх» о его деятельности во время конгресса. Мемуары Эренбурга содержат лишь намеки на подлинные взаимоотношения его с Кольцовым, отношения, которые улучшились лишь в Испании, а в Париже были — при полной корректности его писем к Кольцову — очень напряженными. Напомню высказывание Эренбурга о Кольцове: «Ко мне он относился дружески, но слегка презрительно, любил с глазу на глаз поговорить по душам, пооткровенничать, но, когда речь шла о порядке дня двух конгрессов, не приглашал меня на совещания. Однажды он мне признался: „Вы редчайшая разновидность нашей фауны — нестреляный воробей“. (В общем он был прав — стреляным я стал позднее)»[813].

Эренбург чувствовал необходимость довести до Кремля свое представление о ходе конгресса, о собственной работе и будущем участии в Ассоциации писателей. Механизм такой «посылки» был продуман: посылалось подробное письмо Н. И. Бухарину и он, имея от адресата carte blanche, показывал текст кому считал нужным и важным. Сейчас своим письмом Эренбург фактически обязал гимназического друга найти выход из того положения, в каком он оказался в Париже. Именно Бухарин, консультировавший Эренбурга перед отправкой письма Сталину в сентябре 1934-го и сам не получивший разрешения на участие в Парижском конгрессе писателей, теперь должен был помочь Эренбургу в его сложном положении. Решение Бухарина было простым и единственно верным: фрагмент письма Эренбурга с общей оценкой Парижского конгресса он отослал Сталину. (Поскребышев корреспонденцию Бухарина Сталину задерживать не имел полномочий.)

Сопроводительное письмо Бухарина было коротким:

Дорогой Коба,

посылаю тебе копию с части письма Эренбурга, где дается интимная информация о работе международного писательского Конгресса. В конце он очень жалуется и просит освободить его от нагрузки по организации писателей в виду того положения, в которое он, по его словам, поставлен. Письмо, на мой взгляд, представляет интерес для тебя, поэтому я его пересылаю.

Твой Н. Бухарин. 20 VII 35 г.[814].

К этому Бухарин приложил машинописную копию следующего текста Эренбурга, озаглавленного «Конгресс»[815]:

Вы были до некоторой степени свидетелем того, как этот конгресс родился. Частично Вы толкнули меня на это дело. Прибегаю к Вашей помощи: Вы втащили, помогите выйти. Вы наверно знаете, с какими трудностями собрался этот конгресс. Барбюс писал мне письма, обвиняя в «саботаже, измене» и пр. Конгресс родился буквально у меня на квартире, где собирался десяток французских и немецких писателей, его подготовлявших. Я хотел расширить рамки, избегать морповских «земляков». Меня обвиняли в том, что я «интригую» и пр. Москва, несмотря на мои запросы, молчала. Я все же продолжал работу, хотя для меня этот конгресс был бедствием. Я считал своим долгом довести его до конца. Еще накануне за два дня до открытия съезда мне приходилось уговаривать Жида и др., которые в последнюю минуту хотели отказаться. Во время съезда я должен был опять-таки удерживать его, да и некоторых других французских писателей, нам дружественных, от прямого или косвенного выступления против нас. Можно сказать, что в итоге конгресс удался. Резонанс его и здесь силен, дело сделано. Я считаю все же необходимым сказать прямо, что Союз мог добиться большего и выше поднять свой престиж.