Детектив и политика 1991 №2 - Джон Гоуди

— А мы что ж? Мы разве пьем? — обиделись мастера. — Да нам на алкоголь начхать. Только нельзя! — суеверно заметил тот, который смотрел прямо.

— Галюша, — тихо позвал Гурмаев, — у нас где-то спирт для компрессов был, ты бы посмотрела…

Первая рюмка была выпита за хозяйку дома и за замечательный борщ, который, как высказался один из мастеров, "до самого пупка прожигает". Вторую хотели поднять за хозяина, но Гурмаев уперся и сказал, что так нельзя, что надо прежде выпить за главное, то есть за колодец.

— Пусть вода в нем будет чиста, как слеза младенца, — пожелал косой мастер.

Гурмаев, растроганный, попросил налить и ему.

— Пусть он будет глубоким и свежим, — сказал он.

Мастера дружно крякнули и достали из сумы бутылку портвейна "Кавказ".

Когда Гурмаев уснул после выпитого, странные видения роились в его голове. Чудилось Николаю Николаевичу, будто лежит он на террасе загородного дома в шерстяной расшитой душегрейке и наслаждается благолепием природы. Прожужжал шмель, залетела бабочка, потолклась перед носом профессора и запорхала дальше. Куда летишь, пеструшка? Сон дивный, сон чудный. Гурмаеву не хотелось отрывать взгляда от прихотливого полета божьей твари, он чуть скосил глаза и узрел нечто такое, что даже во сне показалось ему странным. Бабочка, только что порхавшая над головой, долетела до порога и опустилась на грудь человека, до странности похожего на Сидора Ширинкина. Рука Сидора в каком-то замедленном ритме описала дугу и вдруг сграбастала бабочку. Хрустнули пальцы — и акварельные крылья бабочки превратились в пыль. Сердце Гурмаева сжалось.

— Что же ты делаешь, басурман? — запротестовал он. — Живую природу губишь…

— Так ведь она, стервь, всю капусту изгадит, — сурово сказал человек с обликом Сидора.

— Ширинкин, ты? — воскликнул профессор.

Но человек, так похожий на мозолиста, сделал предостерегающий жест рукой.

— Как ты сюда попал, Сидор? — невольно переходя на шепот, спросил Гурмаев.

— Поговорить надо…

— О чем же, Сидор?

— О Дубровском…

Тут с человеком, похожим на Ширинкина, произошло что-то странное. Он заволновался, замахал руками, в его глазах мелькнул испуг, и, уткнувшись носом в душегрейку профессора, он глухо зарыдал.

— Что ты, Сидор, что, голубчик, — гладил его Гурмаев по голове. — Разве беда какая?

— Беда, ой, беда, — запричитал Ширинкин.

— С кем же беда, Сидор?

— С Дубровским…

— Ты какого, Сидор, Дубровского имеешь в виду? Того толстого из Заготпушнины, что к тебе по вторникам ходит?

Мозолист поднял на профессора испуганный взор.

— Да хрен с ним что будет. Он здоров, как мерин.

— Какого же тогда Дубровского?

— Известно, какого, — Александра Сергеевича Пушкина. Его творенье!

— Так, так, так… — задумчиво говорил Гурмаев, следя за секундной стрелкой. — Пульс у тебя нормальный, разве что самую малость учащен. Переутомился ты, Сидор, отдохнуть тебе надо.

Но Ширинкину эти профессоровы слова почему-то не понравились. Он вырвал руку, которую поглаживал Гурмаев.

— Что ты мне пульс считаешь? Ты лучше денежки свои посчитай! Сколько за "Дубровского" отвалил?

— Ты, верно, хочешь спросить, сколько я за рукопись "Дубровского" уплатил?

— Ну да, да… Дошло, наконец. Сколько с вас сорвал этот прощелыга? — кипятился Ширинкин. — Я ему руки обломаю… Я его бритвой, негодяя…

— Ах, ах… — вздыхал Гурмаев. — Да что же ты его ругаешь, Сидор? Разве "Дубровский" не стоит того, что уплачено?

— Смотреть надо было! — кричал Ширинкин, от волнения переходя на "ты", чего раньше никогда не позволял. — Заладил: Дубровский, Дубровский, Дубровский… Ему липу всучили, а он и рад…

— Почему же липу? — обиделся профессор.

— А потому! Разве я "Дубровского" не знаю? Наизусть помню от первой до последней строчечки…

"Весь дом был в движении, слуги бегали, девки суетились, в сарае кучера закладывали карету, на дворе толпился народ, — с чувством декламировал мозолист. — В уборной барышни, перед зеркалом — дама, окруженная служанками, убирала бледную, неподвижную Марью Кириповну…

— Скоро ли? — раздался у дверей голос Кирила Петровича.

— Невеста готова — сказала дама Кирилу Петровичу, — прикажите садиться в карету.

— С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ: — Подойди ко мне, Маша, — сказал он тронутым голосом, — благословляю тебя…

Бледная девушка упала ему в ноги и зарыдала.

"Папенька, папенька…"

По лицу Ширинкина текли крупные мутные слезы.

— Ну и что? — спросил изумленный Гурмаев. Он никогда не слышал такого задушевного чтения.

— А вот что, — проговорил Ширинкин, утирая ладонью глаза, — у Александра Сергеевича как? — "С Богом, — отвечал Кирила Петрович и, взяв со стола образ…"

— Ну?

— А у вас? — "С Богом, — отвечал Кирила Петрович и взял со стола обрез". У Пушкина: "В сарае кучера закладывали карету", а у вас в списке уж совсем бог весть что: "В сарае кучера закладывали".

— Постой, постой, — заволновался профессор. — Может, это Александр Сергеевич маху дал? Он хоть и классик, а…

— Конечно, держи карман шире. Можно подумать, Александр Сергеевич без отрыва от производства лицеи кончал…

— А скажи-ка мне. Сидор, — с загадочной улыбкой и уже совершенно спокойно спросил Гурмаев, — откуда тебе все это известно, разве ты рукопись видел?

Лицо Ширинкина сразу окаменело, в глазах промелькнул испуг Он снова понес околесицу.

— Помилуй Бог, не было греха. Не было! Не видел! Ничего не видел, ничего не знаю. Вот тебе крест, сам не ведаю, что несу…

— Что же, тебе все это приснилось?

— Приснилось, истинное слово, приснилось, — обрадовался Ширинкин. — А я уж так напугался… Шутка ли: а вдруг сон в руку? Дай, думаю, съезжу, упрежу. Сон. он всякий бывает, особенно в наше научное время. Может, гипноз?

— Бывает, бывает, Сидор, — проговорил Гурмаев, жалея Ширинкина.

Надо было что-то предпринимать: с Сидором творилось неладное.

— Ты все же съезди, съезди, — шептал мозолист. — Сон теперь ядовитый пошел.

— Я съезжу, обязательно съезжу, Сидорушка… Ты, главное, успокойся, посиди, а я мигом…

Оставив Ширинкина на террасе, Гурмаев ринулся к телефону.

— Явные признаки душевного расстройства… Видения наяву, бредовые явления, галлюцинации, — кричал он в трубку…

"Это ничего, это быстро поправят. Теперь это бывает, — соображал он. — Информационный взрыв… Стрессы… Нервные нагрузки… Курс уколов, массаж — и все пройдет. Главное, сейчас его успокоить…"

Но когда профессор вернулся на террасу, Ширинкина на месте не было. Гурмаев обошел весь сад, искал в сарае, с содроганием сердца заглянул в колодец. Своего присутствия Ширинкин нигде не обнаружил.

Обеспокоенный, взволнованный странными словами Сидора, томимый смутными предчувствиями, Гурмаев собрался и уехал в Москву.

Часа через полтора на даче Гурмаевых зазвонил телефон. Взявшая трубку Галина Еремеевна едва узнала голос своего супруга.

— Что случилось?

— Приезжай немедленно, — приказал профессор. — Нас обчистили…

Детективные страсти

Увы, профессора в самом деле обобрали. Увезли прекрасные китайские ковры, антикварный сервиз на двенадцать персон, стянули каштановую с