Башни Ангкора - Борис Павлович Виноградов

Старик снова вышел из хижины и присел под сонной пальмой, вслушивался в ночь. Ему хотелось меньше тревожить память тяжкими думами, они не покидали его ни на один день. Жизнь продолжается, говорили ему.

— Мужайся, отец, найди в себе силы жить дальше. Весь народ пострадал, и ты можешь быть полезен своему народу.

Были у него, конечно, и радостные дни. Их немало после освобождения. Это произошло в июле 1979 года, когда он вернулся в Конгданг. Беда сплотила людей. Ведь потерпевшими были все. Находились постепенно у кого-то родственники, создавались новые семьи. В отремонтированном здании открыли детский дом для сирот. Игрались свадьбы. Отмечались семейные и общие торжества. Люди, обретя покой и уверенность, жили, работали. Сарона уважали односельчане. И должность ему выбрали по силам — счетовод в группе солидарности. Председатель уездного народного комитета выделил ему стол, дал ключи от склада с зерном.

— Будешь вести учет и следить за распределением продовольствия,— сказал он коротко и вывел на амбарной книге: «Деревня Конгданг. 132 жителя. 48 семей».

В каждой из этих семей Сарона ждали как своего. Он понимал, что люди жалеют его, многие предлагали жить вместе. Но он все-таки остался в своей хибаре. Поднимался чуть свет, первым приходил в правление. Дел прибавилось: записывал в разлинованные листы размеры земельных участков, пахотные, засеянные, убранные площади, рассчитывал налоги, отмечал их сбор. В помощниках у него теперь ходили двое, да и деревня выросла почти в три раза.

В работе Сарон забывался. Живое дело, общение с людьми занимали его целиком. На выборах в народный комитет за него проголосовали единогласно. Но вечерами, оставаясь один, он снова оказывался в кругу горестных воспоминаний, теребивших душу.

Да, это было в 1977 году. Сначала умерла жена — она надорвалась на рытье каналов, поднимая тяжелую корзину с илом. А когда взяли среднего сына в солдаты — Симу было 17 лет. Сарон пожалел о том, что дожил до такого дня. Он уже видел этих подростков «в деле». Муштра и воспитание в полпотовских казармах делали из них тупых и безжалостных убийц. Были случаи, когда они убивали на глазах у народа своих родственников — матерей и отцов. Но из Сима не успели сделать подонка. Случилось, что он вступился за свою сестру, над которой хотели надругаться охранники. Брата и сестру казнили вместе.

Через несколько месяцев его разлучили и с последним сыном — Ронгом. Их отправили в разные провинции — одного в Пурсат, другого в Баттамбанг. Полпотовцы как можно чаще перемешивали население по всей стране, чтобы разбить семьи, нарушить родственные связи. Так было легче сохранять контроль над людьми, держать их в страхе и повиновении. Никто не должен был лелеять надежду на избавление, рассчитывать на помощь.

Полное смирение и подавление всякой воли к сопротивлению достигались путем беспощадных репрессий. Лишенные простой человеческой поддержки и участия, некоторые люди отчаивались, замыкались, превращаясь в безропотных рабов. Но даже рабское послушание не гарантировало жизнь. Об этом говорят найденные массовые могилы детей, женщин и стариков.

Сарон однажды стал случайно свидетелем кровавой оргии, разыгравшейся во дворе одной пагоды неподалеку от Пурсата. И по сей день слышит он предсмертные крики и вопли жертв полпотовских солдат. Эти крики ужаса будят его по ночам, сдавливают сердце. Среди мягкой тишины тропической ночи ему порой слышатся голоса погибших, будто доносящиеся из-под земли.

И все-таки он надеялся отыскать сына. В уездном комитете составлялись списки пропавших, через специальный отдел при министерстве внутренних дел в Пномпене велся розыск по всем провинциям. Прошло больше трех лет — о Ронге не было никаких вестей.

Однажды утром, как обычно, Сарон сидел в комитете, придя туда первым. Вошел председатель, широко улыбаясь и раскинув руки. Вчера из Такео приехал человек и сообщил ему последние новости. «С радостью тебя, отец,— сказал он с порога.— Сын-то нашелся».

К вечеру в деревню пришла наша машина. Старик прижал сына к груди и долго рыдал. Они стояли так неподвижно посреди дороги. А вокруг них собиралось все больше и больше народу. Плакали и окружающие. Только дети, не замечая трогательного момента, галдели и носились вокруг машины, поднимая пыль.

Так мне довелось стать свидетелем описанной встречи. Еще по дороге Ронг мне рассказывал, что в январе 1979 года, когда полпотовцы с боями уходили в Таиланд, его вместе с другими крестьянами угнали из-под Баттамбанга за границу. Сначала стояли под Араньапратетом. В поисках продовольствия многие стали разбредаться. Тем, кто хотел вернуться в Кампучию, полпотовцы грозили расстрелом. Ронг попал в лагерь «Ансила», принадлежавший реакционной эмигрантской организации «Серейка». Там ему вручили оружие и записали во взвод охраны. Выбрав момент, Ронг бежал из лагеря и ночью ушел в Кампучию. Через некоторое время ему позволили поехать к отцу.

МЯГКАЯ, как тайский шелк, черная, как египетская сурьма, ночь навалилась на деревню, властно смазав многоцветную «карту будней», приглушив голоса. Затих сельский оркестр, не бьют гонги и барабаны в руках музыкантов. Только где-то за околицей под жутковатый вой хищников сиротливо и равнодушно подает голос ящерица-геккон, да в ветвях миртовой пальмы, что склонилась над нашим крыльцом, тревожно шумит ветер. У кхмеров есть поверье, что это не ветер гуляет по ночам в селениях и будит людей, а мятежный дух далеких гор, не знающий ни любви, ни пристанища. Согласно легенде, боги наказали его за дерзость и упрямое желание принять человеческий облик. Ему говорили: люди смертны, слабы, и дело духов — править ими, а не стремиться к их обществу. Но упрямец стоял на своем. Тогда боги запретили ему выходить из пещер при свете солнца, чтобы он не мог больше видеть людей. С тех пор несчастный дух днем прячется в глубоких горных пещерах, а с наступлением темноты ходит по верхушкам деревьев, садится на соломенные крыши, стонет и просится пустить его в дом.

Я вышел на крыльцо, присел на широкую гладкую ступеньку и закурил. Мои друзья уже спали. Ленг лежал на жесткой кровати, подмяв под себя круглый мягкий валик, который кхмеры предпочитают пуховой подушке. Лишь двое охранников из местного ополчения с автоматическими винтовками М-16 американского производства патрулировали улицу. В бездонном небе тихо мигали яркие звезды, ковш Большой Медведицы, как и положено в тропиках, опрокинулся вверх дном. На бамбуковой жерди у самого крыльца сохли пучки крашеных конопляных нитей, распространявших резкий запах. Подошел охранник, взял сигарету и ласковым жестом показал: пора спать. Все спокойно!

Утром я снова зашел в хижину Пхун Сарона. Мы сидели