Эстафета поколений: Статьи, очерки, выступления, письма - Всеволод Анисимович Кочетов

которые за соответственный материальный достаток верой и правдой служили эксплуататорским классам!

Да, конечно, для таких революция была насилием — с их точки зрения, с точки зрения их кармана. Но осуществили ее в полном соответствии с марксистско-ленинским учением о борьбе классов, с непреложными законами истории миллионы рабочих и крестьян и так обрели свободу.

Почему же все это — и об «Авроре», и о Красной Армии, о революции, о коллективизации, что-де она ошибка, и обо всей нашей революционной истории — можно было болтать не только изустно, но и печатно? Потому, надо думать, что немало у нас стало таких, которые или не научились, или уже разучились «разыскивать интересы тех или иных классов», сделались именно этими «глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике», для которых единственно верная, научная точка рассмотрения явлений общественной жизни перестала существовать, ее заслонили прекраснодушные фразы, часто почерпнутые чуть ли не из евангелия. При чем тут классы, какие классы? — слышалось раздраженное. Биологический, дескать, подход! Нет у нас никаких классов!

Да, в нашей стране, в Советском Союзе, антагонистических, враждующих классов давно нет — это одно из величайших завоеваний революции и Советской власти. Но сами-то классы пока еще есть, они живут, существуют. Правда, нет среди них эксплуататорского класса. Но трудовые — рабочий класс и крестьянство — каждый день напоминают о себе, о своем существовании радостными достижениями в металлургии, в промышленном и жилищном строительстве, в выработке жизненных благ, на севе и уборке хлебов, хлопка, в развитии животноводства.

И по-прежнему остается непреложным, что только тогда будет верным взгляд на историю, на жизнь, на вчерашний, сегодняшний и завтрашний наш день, когда рассматриваться они будут не сквозь «вечное», «общечеловеческое», «евангельское», а с точки зрения интересов советских рабочих и крестьян и соответственно советской интеллигенции, служащей великому делу народов пятнадцати советских республик, которые идут в боевом авангарде трудового человечества.

Наш идейный противник знает могучую силу рабочего класса, он знает, что могильщиком капитала является не кто иной, как он, этот великий рабочий класс. И капитал, создавший в последнее десятилетие огромную армию идеологической войны, делает все возможное, чтобы подточить, ослабить, расслабить, нейтрализовать прежде всего интернациональное братство рабочих. Одних подкармливают, подкупают, других выбрасывают с заводов, оставляют без заработка, третьих сажают в тюрьмы, избивают полицейскими дубинками, расстреливают на улицах.

Главное же средство этой борьбы — идейное разоружение. Нет, мол, ни капиталистов, ни рабочих, ни эксплуататоров, все люди братья, все они люди, над одним и тем же смеются, над одним и тем же плачут; у всех детки, все смертны; надо быть добрыми и даже нежными, не пожалей осла ближнего твоего, подставь левую, если ударили по правой. Гуманизм, гуманизм, гуманизм!.. И что же? Под сладкое пение о гуманизме с мировых книжных рынков почти исчезли книги о рабочем классе, которые занимали на них такое заметное место в первой половине века. На мировые экраны все реже выходят фильмы, в которых бы рассказывалось о рабочих людях, о их борьбе, о трудной, героической жизни. В живописи жизнь рабочих вовсе не представлена.

Как от атлантического течения Гольфстрим доходит до наших балтийских берегов порождающее сырость и туманы его ответвление, так и от этого западного «обобщечеловечивания» литературы и искусства к нам тоже ответвилось тщательно организованное, до мелочей разработанное империализмом, расслабляющее поветрие. Совсем еще недавно кинофильмы о рабочем классе были у нас, что называется, боевиками. Книги о рабочем классе пользовались особым вниманием критики, всей печати. Их не спешили охаять, осмеять, вывести за пределы «подлинного искусства»; в них прежде всего стремились увидеть главное и поддержать его. Наши деятели культуры, наши работники печати, советские критики не были «глупенькими жертвами обмана и самообмана», они умели очень точно разыскивать интересы тех или иных классов, безошибочными их ориентирами в творчестве были народность и партийность литературы и искусства. В атмосфере высокой идейности искусства совершенно немыслимо было заявление такого, скажем, рода, будто бы мнение читателя или зрителя не имеет никакой ценности, рабочий человек должен-де читать, смотреть, но мнения своего не иметь, а разделять мнение так называемого «ученого критика».

Прошло полвека с того дня, когда рабочий человек шел на штурм Зимнего. Он во многом изменился за пять десятилетий. Но это изменения роста и развития. Советского рабочего уже не отличишь по пиджачку и кепочке. Зачастую он одет сегодня с лучшим вкусом и лучше причесан и выбрит и ведет себя корректнее, чем высокомерный «ученый критик», отлучающий его от возможности судить об искусстве. Но в главном, в революционном, рабочий остался рабочим, он все тот же, каким его видели Маркс и Ленин, о каком они думали как о могильщике капитала, на какого возлагали судьбы будущего человечества. Он не только коллективист по характеру своего труда — он интернационалист по идеологии.

В далеком Кардиффе, в главном городе Уэльса, окруженном угольными шахтами, несколько лет назад я ходил по цехам металлургического завода. Многое напоминало мне там и наши подобные заводы. Доменные печи, мартеновские печи, прокатные станы. И всюду возле них... Да, да, думалось, что возле них работают мои знакомые, мои друзья, к примеру, с «Азовстали». Брезентовые спецовки, войлочные шляпы, синие защитные от слепящего огня очки, точные, рассчитанные движения, скупые, но открытые улыбки.

В доменном цехе я разговорился с одним из кардиффских металлургов. Его должность соответствовала той должности, о которой у нас говорят обычно: обер-мастер.

Недаром вспомнилось тут об «Азовстали». Мастер Холгейт год назад побывал у нас в Союзе и именно на «Азовстали».

— А вы встречались там с мастером Васильевым? — спрашиваю его.

— Как же! — восклицает Холгейт, делает такой жест, будто бы чокается воображаемой стопкой, и неожиданно произносит по-русски: — Ваше здоровье!

Узнаю гостеприимство моего друга. Михаил Карпович не мог выпустить приезжего англичанина из своего дома, не угостив широко и дружелюбно, от всей рабочей души.

Разговор пошел живее, проще, интересней. Мастер Холгейт знакомил меня с горновыми у домен — с молодыми и старыми металлургами Великобритании, так схожими и по рукопожатиям, и по улыбкам, и по каким-то особым профессиональным жестам с нашими мастерами чугуна и стали.

И с каждым словом я лишний раз убеждался в том, что и он сам, и те рабочие-металлурги, которые работали возле домны, готовя ее к выпуску очередной плавки чугуна, быстрее