Борис Фрезинский - Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Очень хочется встретиться, поговорить, почитать стихи. Я почти не вылажу с передовой (правда, у журналистов передовая немного дальше переднего края), пишу стихи на колене. Недавно у меня случилось очередное несчастье: сгорела машина со всем моим архивом — стихами, записями, письмами за всю войну. Всегда в таких случаях кажется, что сгоревшие стихи были прекрасны.

И я, и редакция ждем Вашего послания.

Полевая почта 4825-А.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1522. Л.2. Евгений Аронович Долматовский (1915–1994) — поэт; ИЭ познакомился с Долматовским перед войной (сохранилась надпись Долматовского на его книге «Стихи»: «Илье Эренбургу, которым я увлекался в детстве, которым зачитывался в юности, которому завидовал в 1937 году, которого люблю, как поэта и человека всегда. Февр. 1941. Евг. Долматовский» — Л.1), наиболее тесное общение с ним было во время войны, после 1953 г. эти отношения расстроились, поскольку ИЭ не принимал антиоттепельной позиции Долматовского.

<Действующая армия; сентябрь 1943[242]>

Дорогой мой т. И.Эренбург!

Я получил давно уже Ваше письмо и книжечку поэм «Свобода»[243]. Но писать Вам для меня сложное и не всегда выполнимое занятие. Я воевал все лето. Иногда в усталом мозгу закувыркается мысль и думаешь «надо обязательно написать Эренбургу», но я должен в письме к Вам отдаться весь, оградить себя от вторжения всего, что рассеивает горение сердца. Иначе не могу писать. Голова только — не люблю, да и всегда плохо выходит. В душе я много написал Вам писем, но все они не отправлены. Так много вопросов, о которых хочется сказать, пусть даже не услышать на них ответ, лишь бы знать, что услышан.

С величайшим наслаждением прочел поэмы. Не говорю комплиментов, но они действительно прекрасны. Прекрасны для меня. Почему для меня? Есть много людей у нас, непонимающих поэзии, ищущих в ней лишь балакающие ритмы и скулежную лирику для полового истекания или злободневную актуальность. Мне очень понравилась в Ваших стихах именно лирика, чудесная лирика. Не тоскующая, щекочущая «под мышкой», а лирика образов и ритма. Образность Ваших стихов меня и раньше грела. Но в поэмах, особенно в «Париже» и в «Варе», они просто выпуклы на ощупь пальцев, ярки для глаза. «Зачем свечу зажег ты чужеземцу?», «Вдоль стен сидят скрипучие скелеты и т. д.»…«Европа, зеленая печальная звезда»… «Распустятся большие георгины». Да разве приведешь строки, которые так нравятся, так врезаны в память. Ваши стихи не для всех! Их нервный трепет, сложное богатство образов быстро утомят примитивного читателя, воспитанного на «поэзии Лебедева-Кумача[244]». Само построение стиха, в котором Вы, идя к главному, жадно хватаете из глубин справа и слева брызжущие вспомогательные образы и мысли, — для многих трудно. О нет, нет! Ни в коем случае я не считаю это их недостатком. Меня давно тошнит от примитивизма, от конформизма стихотворного лексикона многих наших поэтов. Обидно, что с тобой говорят, снисходительно прощая тебе бедность знаний и понятий словесного человеческого багажа. А в Ваших стихах, читая, находишь это богатство, которое далеко от словесной казуистики (если так можно выразиться). У меня есть сержант, до войны геолог, любитель поэзии и сам пишущий и, надо сказать, очень неплохие стихи. Я его в этом очень поддерживаю. Так мы с ним прочли и детально разобрали поэмы и пришли к заключению, что они очень хороши. И хороши именно своей лирикой, которая не «вышибает слезу», а зажигает сердце. Надо сказать о некоторых недостатках. Это заключается в том, что при восприятии сюжета произведения натыкаешься на куски, уводящие тебя от него, правда, в очень хорошие по образности и ритмике, но в рассеивающие твою настроенность. Например, в «Париже» кусок «Бывает так сухой белесый день, не дрогнет лист на дереве»… и т. д. После немца трудно воспринять, как в общем, этот кусок. Понимаете ли! Уходит время на раздумье «О чем это? Для чего это написано?» И это раздумье выбивает меня из ритма, вынимает из жаровни огонь. Иногда вплетается адский барабанный ритм стиха. И я заметил, что это там, где начинает прорываться у Вас публицист. Я пишу Вам эти свои неуклюжие замечания для того, чтобы полнее представить Вам восприятие Ваших стихов. Я знаю, что на свете много различных мнений, как раз различившего автору всегда интереснее слышать.

Очень благодарен Вам за этот подарок. Вы спрашиваете в письме, почему у меня грустный тон? Не знаю, дорогой мой, начинать <ли> объяснение причины этого. Первая причина — неудовлетворение. Каждый день я путешествую по карте родной страны, и завидки берут к тем, которые движутся. Мы воевали под Мгой. Бросились в бой со всей страстью, отстоявшейся за два года. Но у нас продвижения очень и очень небольшие. Проклятые болота засосали нас. Потерял я несколько друзей, но усилилась злоба. Немцев ненавижу уже до тошноты. Раньше еще сдерживалась ненависть надеждой на то, что проснутся же они когда-нибудь? Сами расправятся с Гитлером. Но они люди наизнанку. Держатся крепко, как будто каждый из них кровно ненавидит нас. За что? Страшусь только всяких случаев, могущих отвести от них мою, нашу месть! Я не боюсь и не ищу другого слова. Если бы у меня жена была немкой, я забыл бы ее. Д.К.А.[245] фронта зовет меня к себе работать. В Ленинграде организуют с согласия Жданова[246] новый театр, зовут тоже, говорят, что Жданов отпустит, но я дрожу при мысли, что меня могут вынуть с линии боя. Не так давно (с месяц) я лежал на поле не как карась на сковородке, а немец бил по этой поляне фугасными 155[247]. Шесть снарядов разорвались от меня не дальше 5 метров. Когда я вылез из-под насыпавшейся на меня земли, я лежал на чудом уцелевшем от прямого попадания пятачке не больше 3 метров в диаметре — так все кругом было вскопано. Я лежал ничком, жевал стебель травы и думал. В чем дело? Почему я, человек архимирной профессии — артист — так осатанел? Боюсь ли я сейчас смерти? Хочу ли убежать? Нет. Смерти не хочу и убежать не могу не потому, что боюсь, а потому, что жду того, ради чего шел на войну. Разбить проклятую Германию — бандита человечества, гнездовье скорпионов в течение уже столетия. Сейчас война у нас кончилась. Мы ждем зимы. И в мороз опять пойдем вперед. Опять будут сопливые фрицы с красными носами пялить «как будто» человеческие глаза.

20.9.<1943>.

Много прошло времени, прежде чем я смог снова приняться за письмо Вам. Эти дни принесли много новых побед и возможность для нас снова броситься в бой. Это несколько улучшило мое настроение. У меня сейчас такое самочувствие, как будто война уже заканчивается. И это вопреки нашептыванию разума. Приходят мысли о театре, о предстоящей якобы работе. И надо признаться, что все эти мысли не приносят мне особой радости. Нет, нет — я страстно люблю искусство и никогда по своей воле ни на что его не променяю. Но я пережил такую ломку оценок происходившего и происходящего в искусстве, столько передумал и перещупал в себе — нашел новые фундаменты чувствований и восприятий жизни, страстно полюбил ее. И могу ли я, как прежде, вернуться работать в старый дом, где все осталось по-старому. Война, поднятые ее вихрем новые требования не затронули, как я (по письмам) вижу, моего гнезда. Все те же размеренные и однообразные шаги искусства. Сладкие воспоминания о заслугах и горделивые ссылки на трррадиции. Нудный, однообразный поток «благополучных» учреждений «регулировщика» искусств Храпченко[248], его солидные покрикивания «давай не будем». Как все это скучно. И я боюсь, что после победы Храпченко только утвердится в мнении, что их методы правильные и лишь нуждаются в укреплении[249]. Я не хочу работать в театре, где нет исканий, а только «развитие», где люди зачехлены в мантии деятелей заслуженных, либо пробивающихся. Для меня искусство — это горение, вдохновение, громкий голос. Мне скажут: «Да кто же против этого?», но ужас в том, что никто не опровергает, а Храпченки делать не дают. До омерзения тошно от поэзии, похожей одна на другую, где одни мысли, а чувства нет. И это за малым исключением. От изобразительного искусства, идущего по стопам Бродского[250], от спектаклей по стопам МХАТа. В жизни прекрасны достижения. А какие же достижения, если нового чураются как черт ладана. Ваш сборник озаглавлен «Свобода». Я хочу ее везде, подчиненную лишь служению человеку, а не это. Простите меня за этот скулеж. Но так больно еще воспоминание о прошлой жизни в искусстве. Меня очень тянет к писательству. И все время борюсь с тенденцией писать «как надо» и «что надо», за то, «как хочется» и что горит в душе. Собираю материал к роману на основе войны, моей войны. Отвращение от фашизма настолько сильно, что всё, что тянет человека к оскудению, к казуистическому лозунгу «скромного» человечка, — вызывает чувство глубокого протеста. Я — смешной, видимо, человечек. Может, еще убьют, и я живу будущим. Мечты о том, как прекрасна должна быть у нас жизнь и человек, — советский, не дают мне покоя. Никак не могу замкнуться в личное удовлетворение, что я сделал всё, что мог, и этого достаточно.