Борис Фрезинский - Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

После нескольких месяцев пребывания в Ташкенте, куда я был эвакуирован из Москвы вместе с группой писателей, мне удалось наконец попасть на фронт. Я побывал под Сталинградом в качестве военного корреспондента Узбекского Телеграфного Агентства. Но, к сожалению, моя должность вскоре была упразднена, и я был откомандирован обратно в Ташкент. Глубокий тыл не по мне, и поэтому свое возвращение сюда я воспринял так, как если бы меня сослали за тягчайшее преступление.

Вот почему я обращаюсь к Вам с горячей просьбой помочь мне снова выехать на фронт для работы в армейской печати. Быть корреспондентом «Красной звезды» я и не мечтаю, но, может быть, Вы найдете возможным порекомендовать меня какой-нибудь газете или журналу с тем, чтобы я смог выезжать на фронт. В этом случае я приложу удвоенные старания, чтобы полностью оправдать Вашу рекомендацию.

Если же почему-либо это будет невозможно, то я очень просил бы Вас что-нибудь сделать для того, чтобы вызвать меня в Москву. Тогда, по приезде, я буду самостоятельно добиваться намеченной цели.

(Только при условии вызова я смогу получить нужный пропуск.)

В том или ином случае я буду Вам бесконечно признателен и обязан.

Отлично сознавая Вашу чрезмерную загруженность работой, я все же буду надеяться получить от Вас ответ. (Мой адрес: Ташкент, Лермонтовская улица, 15, Эрберг Олег Ефремович.)

Пользуюсь случаем передать Вам, что во время моего пребывания на фронте мне не раз приходилось слышать от бойцов и командиров замечательные отзывы о ваших статьях, фельетонах и памфлетах, напечатанных в «Красной звезде» и «Правде». А в одной армейской газете я прочел письмо за подписью многих бойцов, в котором они пишут, что всякий раз, когда к ним в руки попадает номер «Красной звезды», они прежде всего ищут в нем Вашу статью.

Лично я целиком присоединяюсь к их мнению.

Уважающий Вас

Полностью впервые; в сокращении и без комментариев — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2425. Л.1. О.Е.Эрберг (1898–1956) — писатель. Сохранилась подаренная О.Эрбергом ИЭ книга «Путь к Наубехару» (М., 1941) с надписью: «Уважаемому Илье Григорьевичу Эренбургу, замечательному мастеру прозы, автору превосходнейших новелл о „тринадцати трубках“, тончайшему поэту, с благодарностью за внимание, оказанное мне в дни войны. О.Эрберг. 25 апреля 1947 г.». 16 мая 1947 г. ИЭ выступил в ЦДЛ на обсуждении книги афганских рассказов О.Эрберга, решительно поддержав ее и назвав «очень хорошей книгой».

Действующая армия; 16 декабря 1942

Здравствуй, мой дорогой отец и друг и учитель и как брат по крови и одна у нас с вами цель, Илья Эренбург.

Разрешите вас отблагодарить за вашу мне помощь, моей жене и ребенку. Илья Эренбург, разреши передать вам свой наилучший сердечный фронтовой привет и пожелаю вам наилучших успехов вашей работы.

Илья Эренбург, ваша статья была в «Правде» «Высокое дело» 16/Х 42[199]. Я был очень доволен и рад. После этого я получил письмо от жены. Жена мне писала большое тебе спасибо Тиша, после этой статьи мне сразу дали продуктовые карточки и кое-что помогли, а этих барсуков сразу сняли с работы и отдали под суд. Был суд, одному дали 2 года заключения, а второму 3 года заключения. Это очень хорошо, чтоб они понесли бюрократы…

Илья Эренбург, я клянусь вам: еще буду драться. Лучше, до последней капли крови, до полного разгрома Гитлера.

Илья Эренбург, если я жив останусь, то я вас никогда не забуду до смерти и буду вас благодарить за все. И буду вам сообщать все безобразия, которые будут мешать на дороге.

С приветом старший сержант Тришкин.

Впервые. Подлинник — РГАЛИ. Ф.1204. Оп.2. Ед.хр.2548. Л.95. Орфография письма сохранена.

Барнаул, 26 декабря 1942

Дорогая Любовь Михайловна, дорогой Горошек[200], очень давно не имеем никаких сведений о вас — мы дважды телеграфировали вам, я отправила вам, уже давно это было, коротенькое письмецо — но ни ответа, ни привета от вас не пришло. Может быть, вы уже переехали в Лаврушенский?

Статьи и стихи Горошка свидетельствуют о том, что, по-видимому, все у вас в порядке. Но все же хотелось бы очень что-нибудь о вас узнать более осязаемо.

У нас, к сожалению, не все благополучно. Уже 11/2 месяца болен Ал<ександр> Як<овлевич Таиров> воспалением печени и желчных путей. 3 недели пролежал в госпитале. Сейчас лежит дома и ужасно обижается и сердится на свою печенку, на каши и кисели, и на упущенное время в разгаре работы. Как раз сейчас мы работаем над интересным материалом — пьеса Паустовского, написанная специально для нашего театра и для меня лично в качестве героини пьесы[201], — и, увы, сейчас работа прервана на самом гребне — и сбит весь план и выпуска спектакля, и нашей поездки на фронт (мы должны были выехать с Таировым после премьеры на 10 дней на фронт) и всех дальнейших планов…

Все перевернулось и сбилось в комок.

Стараемся тем не менее не унывать и верить в хорошее и даже очень хорошее будущее.

Театр работает хорошо. Спектакли идут строго «столично» без всяких скидок на эвако-условия, что, короче говоря, требует огромнейших усилий. Публика нас очень любит, местные организации очень заботятся, морозы, правда, мало любезны и меньше 40° бывает редко… но сейчас мы переехали в квартиру — топим печи и, когда нет буранов, — живем уютно…. но… конечно, — мечтаем о Москве, и ведем серьезные переговоры по этому вопросу, т. к. помимо всего — климат Балхаша и Барнаула прямо противопоказан бедному Таирову, и он здесь, как и на Балхаше, — сильно задыхается от морозов. Черкните нам, милые друзья, мы часто очень вас вспоминаем. Если Таиров сможет скоро приступить к репетициям, — возможно, к концу января он выпустит премьеру Паустовского[202], и тогда возможно в феврале мы увидимся в Москве.

Дорогая Любовь Михайловна, большая к вам просьба — если не затруднит — вышлите мне почтой книжечку стихов Эренбурга (им — мне подаренная — застряла в Москве[203]). Мне очень хочется почитать его в концертах. А если есть что-либо у Горошка, что он сам считал бы подходящим для меня, — вышлите также. Здесь ничего нельзя достать.

Горошек, милый, неужели вам совсем не хочется подумать о пьесе? А вот мы с Таировым — думая о пьесах — неизменно думаем о вас. И как это могло бы выйти хорошо. И как «скандально»! ведь форма материала для спектакля (я понимаю, что вам было бы скучновато думать о традиционных «пьесах») может быть — любая…

И ведь — ваше время сейчас поговорить со сцены!

Не согласны?

Вижу вашу усмешку, и рукой махнули, конечно: — «ох, уж эти театральные люди!» — не обижаюсь — а все же подумайте, Горошек!!!

Мы вас крепко обнимаем обоих, сердечный привет Ирине от нас.

Напишите.

Впервые — Б.Фрезинский. Алиса Георгиевна и Душистый Горошек // Экран и сцена. М., 29 июня—6 июля 1995. С.14. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1708. Л.1–5. На бланках Камерного театра.

<Из действующей армии в Москву; 1942>

Уважаемый Илья Григорьевич!

Мне несколько совестно отнимать у Вас время, но я все-таки решился написать это письмо. Возможно, моя фамилия Вам знакома: меня очень много ругали до войны за лирику. Ругали и моих друзей — молодых ленинградских поэтов, объединенных вокруг журнала «Литературный современник». Теперь большинство тех, кто нас ругал, живут кто в Алма-Ате, кто в Молотове, кто в Омске. А трое из нас, «лириков», — погибли в боях за Ленинград — один был штурманом подводной лодки, другой минометчиком, третий сапером. И все были добровольцами, впрочем, как и остальные, оставшиеся в живых.

Это я пишу Вам не для того, чтобы сводить с кем-то старые литературные счеты, а просто так — во имя правды.

В той армии, где я работаю сейчас, меня довольно хорошо знают. Поэтому красноармейцы и командиры, встречаясь со мной, всегда спрашивают, знаком ли я с Вами. Когда я отвечаю, что нет, не знаком — они говорят: все-таки у Вас больше шансов увидеть товарища Эренбурга, так что если увидите, то передайте ему наш привет и благодарность.

Конечно, мне очень хотелось бы исполнить их просьбу, но так как война есть война, то на всякий случай я решил написать это в письме. Я хотел бы еще присоединить от себя и от своих друзей глубокую благодарность Вам, написавшему самые правдивые, самые горькие и ободряющие слова из всех написанных кем-либо во время войны.

Мне, уважаемый Илья Григорьевич, никогда раньше не приходило в голову, что я еврей, — я и говорить-то по-еврейски не умею. Сейчас — дело иное. Мне очень совестно, если кто-либо из евреев трусит. А трусов, к сожалению, больше, чем полагалось бы на такой войне. И когда я читаю списки награжденных, я всегда ищу нет ли там еврейской фамилии, и мне очень приятно, что один, еврей по национальности, награжден медалью «За отвагу», причем не только за стихи, а за то, что убил немца, и бомбил немцев с самолета, и причинил им еще кое-какие неприятности. Все это я пишу потому, что знаю — Вы не сочтете это хвастовством.