Борис Фрезинский - Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Любящий Вас Андрей Федулов.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2544. Л.105. Письмо А.Федулова, как и большинство фронтовых писем, прислано на адрес «Красной звезды».

Ташкент <в Москву;> 6-го сент. 1942

Дорогой Илья.

Этой запиской я знакомлю тебя с моим другом Виктором Михайловичем Шестопатом, инженером-металлургом и профессором всяческих полезных наук. У него в чемодане бутылка спирта, которую ты можешь выпить один или с ним.

Завтра, 7-го, мы с Людмилой[179] едем в Алма-Ата, где будем отдыхать в горах две недели и затем в Москву.

Привет от нас обоих Любови Михайловне.

Впервые — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2232. Л.1. С писателем Алексеем Николаевичем Толстым (1882–1945) ИЭ познакомился в Париже в 1911 г. А.Н.Толстому посвящена 20-я глава 1-й книги ЛГЖ.

Действующая армия; 10–15 сентября 1942

Дорогой тов. Эренбург!

Простите, что пишу Вам на драной и грязной бумаге. Бумаги у нас давно нет. Пользуемся утилем, но писать Вам страшно хочется. Чувство неловкости от своей писанины пересиливает жгучая потребность. Потребность беседы с Вами хотя бы на бумаге. Вы для меня стали ближе родного. Родным по духу, по мыслям, страстной целеустремленности. Я еще не дочитал «Падения Парижа»[180] — читаю урывками. Больно читать эту книгу. Злорадное чувство, что «умиротворители»[181] получили по заслугам, сковывает чувство боли за людей, которых предали и продали. Война и раньше была для меня не только защитой моей Родины, но сейчас, после страниц Вашей книги, рамки войны для меня безгранично расширились. Защищая мою Родину, я защищаю тех моих «родных», что остались преданными и проданными во Франции, Чехословакии, Норвегии. Я мщу за Испанию, за тысячи убитых в фашистской Германии. Для меня сейчас дни почти лишены личных, физических ощущений. Я почти не замечаю ни суровой красоты леса, ни яркой зелени большой, ни звездного ночного неба, ни зловещей красоты пожарищ. Везде и во всем война. Читаю сводки с юга и чувствую, как отрывают от меня мое живое тело. Читаю, что оставлены несколько населенных пунктов и презираю тех бойцов и командиров, которые оставили эти пункты. Лучше бы умерли на месте, взяв за свою смерть <1 слово нрзб>. Перехватывает горло от чувства горечи. Читая, что оставлены тот или иной город, а у немца, как у собаки кость, легко не вырвешь ими захваченное. Иногда в минуты горечи проклинаю судьбу, сделавшую меня артиллеристом. Думается, что лучше бы ты был автоматчиком и втыкал бы свои штыки в проклятые головы фашистской сволочи. Я буквально задыхаюсь от ожидания второго фронта. Неужели предадут? Неужели все их сладкие разговоры о дружбе и нашем геройстве лишь благодарственное сюсюканье за то, что мы умираем, давая им возможность запасаться храбростью своих машин, а не людей? Неужели жизнь ничему их не научила кроме осторожной мудрости лавочников и торгашей? Неужели они плюют в лицо истории, человечеству, исходя благодарностью к нам под теплыми перинами своих уютных спален? Могут ли они понять как мы воюем? Если бы им рассказать, как зимой наши бойцы, одетые тепло, лежали по три-четыре дня в снегу и полушубки становились ледяным коробом, а ноги замерзали в валенках промерзших и твердых, как дерево. Лежали, мерзли, пошли. Пойдем и сейчас. Как бы ни было трудно нам, плакать мы не будем. Мы, как сказала Пассионария, «жить на коленях не будем»[182]. Но какую ненависть родят они за предательство. Если сейчас нет слова постыднее — немец — то тогда будут в ряду с этим вонючим и ненавистным словом и другие. Не дай бог, чтоб это случилось. Так окрыляла надежда, что наконец-то Европа поняла, что такое фашизм и что такое мы! Что в будущем мы сможем своим примером показать человечеству, как надо жить. Сейчас с тошнотворным чувством замолкаем, когда идет упоминание о Втором фронте. В душе мы боимся, что он откроется лишь тогда, когда Гитлер будет громить Англию и Америку. Неужели англичане тоже ожирели как французы перед войной? И потом, зачем так много было крика о Втором фронте? Чтобы сдержать наступление на нас немцев, потому что Англия и Америка еще не готовы? Что ж — они выступят тогда, когда немцы будут уже обескровлены и они смогут взять их голыми руками? Хороши будут вояки! Вселяет в сердце надежду лишь то, что наш Сталин это все знает и при встрече с Черчиллем[183] и Гарриманом[184] на снимке дружески им улыбался. Может быть, это высшая стратегия, обусловленная причинами, которые станут для нас ясными после окончания войны. Но нельзя сидеть равнодушными и ждать лишь судьбы. Фашизм не наша религия. Некоторые говорят: «Как надоела война», «Скорей бы она кончилась» — нет, для меня и многих не существует таких мыслей и желаний. Если бы снова пришлось воевать сначала — мы пошли бы. Лишь бы покончить с фашизмом. Конечно, стали бы воевать по-другому. Многое бы пересмотрели и предусмотрели. Сейчас горькое ощущение внутри от всех этих песен: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути»[185]. Не очень ли долго мы простояли на запасном пути? И эта «скромность» сознания своей силы нас успокоила. Но об этом будут разговоры лишь после войны. Сейчас бить и бить немцев. Досадно, что мы часто помногу сидим в обороне и не всегда умело пользуемся возможностями уничтожения немцев. Сил у нас много, а умения и посейчас недостаточно. Где-то внутри живет ничем не уничтоженная уверенность в скорой победе. Живешь, воюешь и ждешь, ждешь. Придет, придет уже не 6 декабря[186], а 1 января нового года жизни человечества. Я не могу жить спокойно в своей стране, зная, что где-то в другой, такие же, как я, борются против зверей, против зла и также спрашивают Историю, есть ли разум человечества? Неужели не существует справедливость суровая, не склоняемая и не резиновая?

Хочу сказать Вам несколько слов о себе. Может быть, Вам интересно будет узнать подробности об одном из своих корреспондентов. Я в прошлом артист Московского театра Революции. Перед войной играл в театре Ленсовета. Родился в 1905 г. С 1920 по 30 г. член ВЛКСМ, потом беспартийный, т. к. партдискуссия закрыла вначале прием в партию, потом не захотел вступать в театральную парторганизацию, чтобы не упрекнули в карьеризме. Искусство и свою работу страстно люблю. На эту войну пошел добровольцем, т. к. искусством заниматься, когда требуются здоровые и сильные люди на фронте, считаю преступлением. Когда пошел на фронт, окружающие подозревали, что устроюсь в артистические бригады. Подозревали в крике, в фальши. Сейчас я замкомандира батареи, член партии. Вступил в октябре 1941 г., когда некоторые так называемые коммунисты поеживались в недостатке веры в силу своей страны. Я горжусь тем, что постучался в двери партии, когда Родине было неизмеримо тяжело. В войне потерял любимого брата, молодого талантливого авиа-инженера. Тоже ушел добровольцем. Моя семья кержацкая. Старообрядцы. Мать 63 года и отец 66 лет живы. Религиозны. Старикам не все нравилось в нашем советском строе. Часто спорили с ними. Ворчали. Но я не знал своих стариков. Вот выдержка из последнего письма моей матери, которое я ношу вместе с партбилетом на груди: «Где-то вы, мои два сокола, и скоро ли истребите злого врага, супостата, антихриста, сколько принес он горя и зла нашим людям, никогда не забудем. Даже во сне не забудем…. Милые мои, если бы можно было, я бы пошла туда к вам помочь, хоть сиделкой. День и ночь болею о вас, моих бойцах Красной Армии. Я душу вам отдала бы, только помочь вам чем могу. Шура, сейчас много пишут о русских. Никогда не забывай, что ты русский, и если погибнешь, умри честно, как русский человек, а я буду молиться Богу за вас и ваши жизни. Молитва матери доходчива…»

Это пишет безграмотная старая русская мать. Патриотка! Сколько их, таких матерей, будут молиться за своих сыновей, отдавших свои жизни за счастье Родины! И разве это похоже на осторожную «мудрую» политику наших друзей — англичан и американцев? Матери отдают родине самое дорогое, что у них есть — жизни своих детей. Лишь бы Родина победила. А они наращивают количество своих машин, оплачивая это жизнями сыновей нашей родины. Не хочется верить, что «друзья» повторяют старую игру с Испанией.

Несколько слов еще о Вашей книге. Сколько грусти в ней. Грусти и горечи. Как необычно читать эту книгу, привыкнув к примитивному небогатому языку многих наших писателей, пользующихся туманной образностью, захламляющей стержневые мысли книги. Я вновь, читая Вашу книгу, переживаю боль раскрывающихся душевных ран за слезы и кровь Испании. Настроение книги сливается с моими сегодняшними переживаниями. Иногда начинаешь гадать, что чувствуют и как действуют теперь герои книги? Я так рад Вашему подарку. Для меня это большой запас образов и мыслей, над которыми в свободные минуты я провожу свой досуг. Богатство, для меня, этой духовной книги неисчерпаемо и охватывает широчайший масштаб мыслей и рассуждений, поднятых настоящей войной. У меня сейчас такое лихорадочное ощущение момента, когда, несмотря на некоторое продвижение вперед немца, на его успехи, на странное промедление открытия Второго фронта, — растет ощущение приближающейся победы. Может, это и не будет так скоро, как хочется, но будет.