Борис Фрезинский - Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Второе: разработать проект памятника и осуществить его Литфонд поручает… Елабужскому горсовету. Ну при чем тут елабужский горсовет? Ведь это же — от самой простой плиты до чего-то более сложного, специалисты должны обдумать и сделать. Точно нет у нас скульпторов или камнерезов, и точно Цветаева такая уж у нас у всех сирота, что кроме елабужских чиновников некому и позаботиться о ее надгробии!

Что же делает елабужский горсовет? Предлагает взять с заброшенной купеческой могилы подержанный купеческий монумент с колонками, почистить, изменить надпись и — готово, почтили; Литфонд соблазненный дешевизной, соглашается, утверждает; когда, узнав случайно об этом предприятии, «встреваю» я, Арий Давыдович (кстати, хороший он человек вообще-то!) спешит к Вам, чтобы заручиться Вашей поддержкой и — заручается; ведь Вы-то ничего, никакой подоплёки не знали[1220].

Честное слово, Илья Григорьевич, подобный «монумент» годится разве для какого-нибудь из (сомнительных!) героев Ваших «Тринадцати трубок», а с мамой так поступать нельзя — пусть все на свете кресты и памятники — пустая проформа, когда человека нет в живых; но и в проформе надо соблюдать приличие (хотя бы).

Одним словом, мы (семья) решили отказаться от литфондовско-елабужского варианта, о чем и ставлю Вас в известность — как друга и как члена цветаевской комиссии. Кстати, мы-то в Литфонде ничего для Елабуги и не просили; просили ссуду на реставрацию цветаевского домика в Тарусе; но об этом — ни слуху, ни духу, а домик растаскивают на дрова.

Я думаю, мы в дальнейшем сумеем устроить приличный и приличествующий памятник в Елабуге. Если сама не сдюжу (в смысле денег), то пройду с шапкой по кругу; не впервой. А пока и так хорошо.

Крепко обнимаю Вас и Любу. Я всегда вас помню, но никогда не дотягиваюсь; заедают меня обязательные второстепенности, а главное — недостает меня; нынешняя моя жизнь — Тришкин кафтан.

P.S. Нашла свои детские, московские, тетради с протокольными, дотошными, детскими же записями — про Вас, Любу, Княжий двор…[1221]

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Последнее письмо А.С.Эфрон к ИЭ; 3 сентября 1967 г. она писала близким: «Какая жалость, что ушел от нас Эренбург! С ним ушла из писательской среды соль — хорошей злости соль, высокой культуры соль, собственного мнения соль, быстрого действия соль — да разве перечислишь все крупинки этой соли?! А еще ушел человек нашего поколения. Вообще немыслимо себе представить жизнь… да почти что нашей планеты жизнь! — без этого едкого старика, оппонента, спорщика и борца, зачастую и защитника, всерьез, не на словах защитника многих близких нам правд против многих и многих кривд…» (А.Эфрон. А душа не тонет. Письма 1942–1975. М., 1996. С.314).

Париж, 23 ноября 1966

Дорогой друг,

Вот официальные ответы, связанные с ружьем[1222]:

Вы могли бы его отдать в посольство Франции (которое доставило бы его запакованным) в адрес дирекции Музеев Франции, дворец Лувра.

Указанная дирекция передала бы его в Отель Инвалидов или, что было бы лучше, в Музей Охоты, который откроется в конце февраля в особняке Мансар в Марэ[1223], там уже есть одно ружье императора.

Мы, наверное, устроим на телевиденьи небольшую церемонию передачи орудия, когда Вы будете в Париже.

Если это Вас устроит…

Очень дружеский привет Любе и Вам.

Впервые — Б.Фрезинский. Ружье Бонапарта // Всемирное слово, 2000, №13. С.81 Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1863. Л.3. На бланке министра культуры Франции. Андре Мальро (1901–1976) — французский писатель, министр культуры во время президентства де Голля, близкий друг ИЭ в 1930-х гг.

<Париж,> 27 XII 1966

Дорогой товарищ Эренбург!

Выставка Пикассо в Москве на меня произвела очень большое впечатление. Выставка организована прекрасно. Вы много способствовали ее устройству, и я благодарна Вам за это. Вы знаете, как глубоко я люблю искусство, и я рада, что мои дорогие соотечественники, особенно молодежь, могут познакомиться с литографиями Пикассо.

Во время войны Вы были для меня примером того, как должен мыслить и действовать большой писатель и художник. Вы понимали партию и народ и боролись вместе с ними за великое дело. Теперь же некоторые Ваши высказывания меня удивляют и огорчают.

Однажды, еще при жизни Леже[1224], Вы мне сказали, что мои картины Вам не нравятся. Это мне совсем не причинило боли, так как я не была бы художницей, если бы я была удовлетворена своими картинами. Но мне больно, когда вспоминаю Ваши слова, сказанные в Париже, после того, как я подарила Советскому государству керамику Пикассо: «Вы дарите бриллианты свиньям». У меня в Советском Союзе большая родня, все скромные труженики, и эти слова меня оскорбили вдвойне. О выставке Ф.Леже в Москве[1225] Вы высказались, что она была сделана плохо, и представляла из себя пустое дело. Я знаю, что Вы любите искусство и в частности творчество Пикассо и Леже. И я не представляю, как можно, любя Леже, очернять его выставку в Москве, выставку, на которую было положено столько сил и столько труда и которая имела такой успех. Мне очень неприятно иметь разногласия с такими людьми, как Вы. Сейчас, как никогда, мы, люди искусства, должны быть сплоченными.

Я приехала в Москву на несколько дней, остановилась в гостинице «Минск». Надеюсь, что Люба чувствует себя лучше[1226]. Посылаю Вам платок — репродукцию Ф.Леже, которую издал музей[1227]. Надеюсь, что Любе доставит удовольствие.

P.S. Может быть, что письмо Вам будет неприятно, но я же повторяю только Ваши слова, которые, по-моему, противоречат Вашим делам. Быть может, Вы сказали их будучи в плохом настроении и не желая меня огорчать.

Желаю Вам счастливого нового года, здоровья.

Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.31. Художница Надежда Петровна Леже (урожд. Ходосевич; 1904–1982), родилась в белорусской крестьянской семье, в 1922 г. уехала в Польшу, откуда перебралась в Париж, где училась у Ф.Леже и сблизилась с ним, а в 1952 г. вышла за него замуж. Сразу после смерти Ф.Леже в 1955 г. организовала его музей и вышла замуж за его ученика Ж.Бокье. Убежденная сторонница коммунистических взглядов. В мемуарах ЛГЖ (27-я глава 1-й книги посвящена Ф.Леже) имя Н.Леже не упоминается, но с симпатией говорится о его первой жене Жанне.

Москва, 28 XII <19>66

Дорогой Илья Григорьевич,

От всей души поздравляю Вас с новым годом, желаю здоровья, силы, долгих лет.

«ЛГЖ» вышли крайне своевременно. Измените Ваше решение — введите в «ЛГЖ» еще лет тридцать[1228] — скажем с 1953 по 1983 год. Это и есть мое новогоднее пожелание.

С любовью и уважением

Впервые — Советская культура, 26 января 1991. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2366. Л.4.

1967

Везеле, 16 января — 24 марта 1967

Дорогой Илья Григорьевич,

Я часто и с большой нежностью вспоминаю о нашей последней встрече[1229] и время от времени собиралась Вам написать. Но с годами (и, вероятно, Вы тоже так чувствуете) все труднее себя «extérioriser»[1230]; все острее ощущаешь тщету — и тщетность — всего. (Но это обманчивое ощущение, «дьявольское» наваждение — и я борюсь против… Следовательно «беру свое мужество обеими руками»: «je prends mon courage a deux mains».)

И, в конце концов, пока живешь, надо жить и следовать импульсам сердца; и из-под сорока прожитых мною жизней (из которых по крайней мере 35 стали мне, в лучшем случае, чуждыми) так повеяло на меня, когда мы снова встретились, запахом моря, ветром и свежестью молодости[1231], что, несмотря на все прожитое (пережитое) и накопившееся между нами, что могло бы (должно было бы) отчуждать нас друг от друга, я чувствовала — и чувствую — Вас милым мне братом, и хочу сказать Вам это. — И «tant pis»[1232] если Вы примете это за сентиментальность (мне кажется, что Вы раза два упрекнули меня в этом в Vezelay, когда я собиралась объяснить Вам свою жалость к немецким студентам: во всяком юноше я жалею своего сына и, кроме того, на старости лет, я все глубже и острее осознаю, насколько дети и молодость поддаются всем самым безумным, самым «безответственным» влияниям (вспоминаю свои собственные «Irrungen und Wirrungen»[1233] и роман Достоевского «Подросток») — я тоже мало верю — но все же верю! — в возможность «перевоспитать преступных детей» — и вообще «перевоспитать» человечество. И все же не могу не делать все возможное, по мере сил, в этом направлении — (слово «воспитание» мне не нравится; лучше сказать «помощь») — я даже верю, что бывают случаи — могут быть случаи! — когда можно спасти и взрослого! (И кто истинно «преступен»? Кто совсем ответственен за свои поступки — даже за свои мысли и желания? Я думаю, что один Бог знает каждому вес и цену.)