Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга - Клод Лекутё
Призрак в стереоскопе. Автор неизвестен, 1856.
The Metropolitan Museum of Art
Давайте обобщим рассмотренные факты. Активность мертвецов прекращалась только после полного и окончательного уничтожения их тел. Участь восстать из могилы и вернуться в мир была предначертана прежде всего изгоям общества (во всяком случае, на первых порах); родившимся, как передавали, в определенный (роковой) день и час или при определенных обстоятельствах; тем, у кого на теле имелась особая метка; кто в силу профессии вступал в контакт с силами природы и смертью — а следовательно, мог обладать сверхъестественными знанием и способностями, а эти последние, можно сказать, без пяти минут чародеи и ясновидцы. Эти их особенности с очевидностью проявлялись после их смерти, странной, непременно выходившей за рамки нормальности. Среди ревенантов и вампиров далеко не малую часть составляли оборотни, особенно в Центральной Европе, а везде и повсюду — люди, которые могли являться спящим в виде ночных кошмаров. Именно благодаря всей этой экстравагантной публике мы теперь знаем, какая сила вдыхает жизнь в вампиров.
И оборотни, и чародеи с ясновидцами, и ночные кошмары обладают общим свойством: они умеют создавать себе двойника — иными словами, в состоянии сна или транса посылать свою копию (свое второе «я»), Ка, как называли это древние египтяне, причем двойник с такой же легкостью мог воплотиться в животное, как и в человека[269]. Здесь к месту вспомнить перевоплощения графа Дракулы: он умел превращаться и в волка, и в летучую мышь. В строгом смысле это нельзя назвать метаморфозой, поскольку при этом собственно его тело покоится в тайном месте (как и тела других ревенантов), а в облике волка или летучей мыши предстает его двойник. Это второе «я» будет существовать до тех пор, пока настоящее тело не рассыплется в прах. Двойник — фигура трехмерная, обладающая осязаемой плотностью и сохраняющая форму — это не эфемерное создание и не мираж, а точная копия физического тела. Вспомним хотя бы творческие мучения писателей, когда они силятся объяснить, какими путями вампир или восставший мертвец выходит из своей могилы. У одних могила сама собой отверзается и захлопывается, выпуская-впуская своего «постояльца»; у других обнаруживается еле заметное отверстие в склепе, совсем крошечное, но его достаточно, чтобы вампир просочился внутрь или наружу. Эдгар Морен первым разглядел этого двойника в поверьях о вампирах: «Разложение всегда внушало и внушает ужас, ибо это время, когда тело и его двойник все еще неразделимы, когда ничто еще не закончилось, когда над всем этим тихим ужасом реет угроза вампиризма»[270]. Если обратиться к свидетельствам XII–XIII вв., то картина будет совсем иная: восставшие мертвецы юркали под землю, не оставляя никакого видимого следа, а когда могилу раскапывали, на теле покойника обнаруживались следы, которые неопровержимо доказывали, что именно от этого господина отбивались живые, когда он на них нападал[271]. Уверовать в двойника вполне разумно, если вспомнить, что, по утверждению румынских поверий, стригой имел две души, что славяне толковали о двоедушниках, что стафия, как нам известно, по происхождению была замурованной в стену тенью живого человека. Точно так же двойник просматривается в народных преданиях, повествующих, что некий персонаж запрятал свою душу в каком-либо укромном или недосягаемом месте и его невозможно убить, пока не найдешь эту самую душу.
Саул и Аэндорская волшебница. Гравюра Уильяма Шарпа по картине Бенджамина Уэста, 1788.
Rijksmuseum
В некоторых историях внимания заслуживает еще одна деталь: когда вампир или ревенант выходит из могилы, чтобы тревожить живых, он считает своим долгом оставить на ней свои погребальные покровы — спрашивается, зачем? Погребальные покровы, или саван, можно интерпретировать как знак нового, обретенного после смерти положения умершего, с этим хорошо вяжется еще одно общеизвестное поверье в утрату тени, которая является одной из его душ. Саван выступает символом тела, которое остается на могиле, когда двойник покидает ее. Двойник не берет с собой савана из тех соображений, что это помешает людям применить к нему казнь, предназначавшуюся обычным ревенантам, — а именно путем уничтожения тела, из-за чего двойник ревенанта терял опору. Завладение саваном, который символически обозначает тело, не даст двойнику воссоединиться с ним, что и влечет за собой смерть вампира.
В подтверждение этой гипотезы мы можем обратиться к весьма распространенному в народных поверьях мотиву: когда второе «я» (двойник), или душа, человека отправляется в путешествие, а безжизненное тело остается лежать на месте, чрезвычайно важно, чтобы никто ни в коем случае его не сдвинул с места или не перевернул, иначе душа не сможет вернуться в тело тем же путем, каким его покинула, и тогда человек умрет. Свидетельства тому мы находим в собранных Верой Мейер-Матейс материалах[272]. И это же вызвало ярость ревенанта, когда он не досчитался своего савана и лихорадочно пытался вернуть его, а также упростило задачу уничтожить его — как в истории с призраками в городке Эгваншиц, которую позаимствовал для «Кармиллы» Шеридан Ле Фаню, или в балладе Гёте, где скелет, карабкающийся на башню за своим саваном, с наступлением зари рассыпается. Без савана ревенант не может прошмыгнуть назад к себе в могилу и потому уязвим для пагубного солнечного света, как и для оружия, которым живые замышляют уничтожить его.
Однако двойнику, чтобы действовать, требуется какая-нибудь мотивировка, что подводит нас к таким понятиям, как месть, недовольство и зловредность натуры, — они-то и провоцируют покойника наводить ужас на округу своими бесчинствами. В противоположность ревенантам Средневековья, вампиры не то что не соблюдают, а нахально попирают общественные порядки и нормы морали. Конечно, есть и добрые ревенанты, однако они малочисленны и являются главным образом в сновидениях. Куда как многочисленней те, у кого для посмертной жизни есть лишь одна причина: навредить как можно большему числу живых. Недовольные своей участью по тем или иным причинам, они жаждут лишить живых счастья и благополучия и потому нападают на все, что обеспечивает живым средства существования — например,
