О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

текста. Ирония повествования заключается в том, что рассказанный случай вполне мог быть прочитан современниками и как «подтверждение» спиритической теории о «шаловливых духах», которых упоминает в начале своей истории рассказчик. Согласно учению Аллана Кардека (автора, которого Лесков знал досконально[904]), духи распределяются по разным классам, в зависимости от достигнутого ими нравственного совершенства. Среди духов низшего разряда Кардек выделял категорию легкомысленных или шаловливых духов, которые «непоследовательны и насмешливы». Духи эти «любят делать небольшие затруднения», «производить сплетни, хитро вводить в заблуждение мистификациями и проказами». Они «схватывают самую малейшую странность» и смешное «выражают в чертах гадких и сатирических». Это прирожденные фигляры и мистификаторы, которые «ежели берут на себя чужие имена, то большею частию из шалости, чем из злости»[905]. Доверять этим esprits mystificateurs нельзя, но и бояться их не стоит, ибо они находятся под началом духов высших, «которые часто их употребляют, как мы слуг и работников»[906]. Истинный спиритуалист, по Кардеку, должен научиться различать голоса фигляров и серьезных духов[907]. В свою очередь, религиозные противники спиритизма (от богословов до мистически настроенных публицистов) видели в играх шаловливых духов дьявольское наваждение[908], а скептики-материалисты — жульнические трюки медиумов.

12.

Истории о проделках духов-проказников, постоянно засорявших «пневматический эфир», занимали важное место в спиритическом фольклоре. Чаще всего эти духи называли себя именами известных писателей. Так, например, «апостол русского спиритизма» А. Н. Аксаков рассказывал о надоедливом стихоплете-проказнике — духе Спиридоне, прикидывавшемся Пушкиным[909]. У другого известного русского спирита, Н. П. Вагнера, встречаем историю о проделках «духа Баркова», надиктовавшего «посредством блюдца» невинной семнадатилетней девице и ее благородной матери такие «непотребные скверности», что видавший виды брат матери, когда ему сообщили эти послания, хохотал до слез[910]. Впоследствии Набоков изобразил шаловливого духа, вещавшего от имени Ивана Тургенева, в «Соглядатае» (1930).

13.

Следует заметить, что «шаловливые духи» Аллана Кардека упоминаются и действуют в нескольких произведениях Лескова 1870-х годов. В «стернианской» повести «Смех и горе» (1871) они «смущают» прокурора своим либеральным отношением к наказаниям. В антинигилистическом романе «На ножах» (1870–1871), насквозь проникнутом спиритическими идеями, эти духи издеваются над «безнатурным» самозванцем Иосафом Висленевым, игравшим роль медиума-пророка[911]. Смеются они и над главной злодейкой романа — Глафирой Бодростиной. Их роль в литературной мифологии Лескова — пародийно-разоблачительная[912].

14.

Итак, упоминание о проделках шаловливых духов в начале рассказа «Дух Жанлис» придает повествованию новое измерение: естественное объяснение «спиритического случая» (смешное совпадение) не может полностью исключить сверхъестественное (действие шаловливого духа или проделка черта). Такая двойственность восприятия необыкновенного явления, по Цветану Тодорову, отличает фантастический жанр, — представленный в случае лесковского рассказа в комическом модусе[913]. В чем же «соль» этой спиритуальной шутки?

15.

Верим мы или нет в мистическое истолкование этого «странного приключения», «дух» в рассказе действует как разумная и независимая сила, выступающая «на стороне» литераторов и вызывающая эстетическое восхищение у самого рассказчика. Можно сказать, что Лесков переводит спиритуалистическую онтологию в литературный план. В широком смысле объектом его пародии является не спиритизм как общественное суеверие или ересь и не викторианский подход к литературе как объекту строгой педагогической цензуры[914], но такое тенденциозное отношение к автору (его произведению), при котором последний понимается как мертвый дух, вызываемый читателем для подтверждения своих собственных воззрений[915]. Такое отношение, доведенное до абсурда в спиритической практике коммуникации с духами великих, было в высшей степени характерно как для рядовых читателей, так и для тенденциозной критики 1860–1870-х годов. Литература же, по Лескову, — даже самая что ни на есть архаическая вроде сочинений Жанлис, — жива, персональна (неповторимый «голос» автора)[916] и самовольна. Эту озорливую непредсказуемость литературы, кстати сказать, прекрасно чувствует главный оппонент рассказчика, дипломат. Только он, подобно противникам спиритизма, видит в веселом духе предателя-черта с «ядом в хвосте».

16.

Мы полагаем, что анекдот о духе Жанлис может быть понят как своеобразный манифест литературного спиритуализма Лескова: это притча (или шуточная мистерия) о том, как «живет и действует» дух самой литературы — бессмертный, свободный, шаловливый и сокрушительный[917]. Чего бы от него ни ждали и каких бы требований на него ни налагали, он дышит, где хочет, и никто не знает, откуда он приходит, куда стремится и какую шутку способен «отколоть». Литературное произведение, иначе говоря, не пассивный объект чтения и почитания, не застывший кладезь мудрости, не «раб лампы», выполняющий приказания хозяина и не «равноправный собеседник» читателя[918], но — почти мистическим образом — субъект, способный распоряжаться самонадеянным читателем так, как ему вздумается. Такое «анимистическое» или «стихийное» понимание литературного текста сближает еретическую поэтологию Лескова с романтическим спиритуализмом (от Новалиса и Шлегеля до Пушкина) и противостоит демонической концепции литературы, характерной для Гоголя и, в значительной степени, Достоевского («дияволов водевиль»)[919].

Отсюда (скажу вам как тоже своего рода игривый призрак) чтение, по Лескову (и чтение рассказа самого Лескова), — занятие веселое, здоровое и абсолютно непредсказуемое по своим последствиям. Недаром такой ценитель свободного духа литературы, как Ю. Н. Тынянов, восхищался этой маленькой, динамичной и умной шуткой[920].

20. ДУХ ЯЗЫКА:

Гаспаров, Мандельштам и английская речь

Описывать мои собственные языковые переживания не буду. В одном английском докладе на цветаевской конференции были большие французские цитаты, и мне с горя показалось, что я уже и по-французски понимаю легче, чем по-английски, потому что у французов хоть слова не редуцируются до такого безобразия.

М. Л. Гаспаров. Письмо к И. Ю. Подгаецкой из Стэнфорда от 1 октября 1991 года

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

А. С. Пушкин. Бесы (7 сентября 1830)

В «Словаре лингвистических терминов» О. С. Ахмановой выражение «ДУХ ЯЗЫКА» (англ. spirit of a language, нем. Sprachgeist) толкуется как «идиоматическое своеобразие языка, объяснявшееся в донаучной лингвистике идеальным началом, не поддающимся рациональному объяснению»[921]. В этой главе, посвященной «языковым переживаниям» одного из самых ярких русских филологов XX века, мы постараемся, как говорили в свое время спириты, вызвать и материализовать тот идеальный (и часто опасный) дух, с которым многим из нас приходилось сталкиваться на практике в разных обстоятельствах и в разных сторонах света.

Филадельфийская история

На слух английский язык М. Л. Гаспаров воспринимал плохо, но читал по-английски свободно, внимательно и критически, о чем свидетельствует следующий эпизод, относящийся к его американской научной командировке в 1994–1995 годы[922].

В письме к И. Ю. Подгаецкой из Принстона, датированном 29 ноября 1994 года, Гаспаров рассказывает о своих впечатлениях от ежегодной мегаконференции