О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий
<…> Джурбаев седая стая,
Воздух джурбаиный…
и
<…> Что пихнут тебя у штаба
Зловуны прикладом…
«— Я их выдумал, эти слова, — ответил Багрицкий с улыбкой. — Они мне нравятся»[751].
Добавим, что «зловуны» упоминались Багрицким также в вариантах восьмой главки поэмы (обратите внимание на фонетическую интеграцию этого неологизма в последних двух строках):
Пять их вышло в синий вечер
Расстрелу навстречу.
Пять смертей в обойме сжато,
По смерти на брата…
Зловуны на карауле
Сарай распахнули[752].
Под влиянием критики Огнева или по каким-то другим другим причинам, «джурбаи» и «зловуны» «дальше первого печатного текста в „Комсомольской правде“ не пошли». Джурбаи были заменены тополями:
Тополей седая стая,
Воздух тополиный.
Украина, мать родная,
Песня-Украина!..[753]
А вместо «зловунов» появился красный часовой-палач:
Опанасе, не гадал ты
В ковыле раздольном,
Что поедешь через Балту
Трактом малахольным;
Что тебе вдогонку бабы
Затоскуют взглядом;
Что пихнет тебя у штаба
Часовой прикладом…[754]
Но «гривун» Опанаса остался:
Над конем играет шашка
Проливною силой,
Сбита красная фуражка
На бритый затылок.
В лад подрагивают плечи
От конского пляса…
Вырывается навстречу
Гривун Опанаса.
— Налетай, конек мой дикий,
Копытами двигай,
Саблей, пулей или пикой
Добудем комбрига!.. —
Налетели и столкнулись,
Сдвинулись конями,
Сабли враз перехлестнулись
Кривыми ручьями…[755]
Надо сразу сказать, что как минимум два из трех «экзотизмов» Багрицкого — реальные слова. Отдаленно напоминающие «оджувбеев» из «Песни о Гайавате», некогда вдохновивших русских футуристов, джурбаи — это степные жаворонки, любимая птица поэта, по свидетельству Константина Паустовского («На берегах пели любимые Багрицким джурбаи»). Приведем пример из другого стихотворения поэта:
Стояли горы в башлыках
Из голубого льда,
В долинах пели джурбаи,
И пенилась вода[756].
Существует и слово «гривун», только относится оно (что забавно!) не к коню, как у Багрицкого, а к… голубю с белой окраской и цветным пятном на шее (такую метаморфозу парнокопытного не простили бы графу Хвостову). Багрицкий — этот Папагено советской поэзии, любивший и воспевавший птиц, в том числе и голубей[757], — не мог этого не знать. Скорее всего, он сознательно сдвинул значение этого термина, превратив последний в характеристику летучего коня Опанаса — так сказать, пегасировал лошадку.
Что же представляют собой в таком экспериментальном контексте «зловуны»?[758] На первый взгляд, кажется, что они принадлежат не столько к разряду «говорящих» составных имен, вроде «Зломора» из старинной баллады Г. П. Каменева, сколько к заумным созданиям, вроде «злопастных брандашмыгов» из известного перевода стихотворения Льюиса Кэрролла, «хобиасов» Валерия Каррика или, если хотите, «радого Славуна, родуна Славян» из «Боевой песни» Хлебникова[759] и «злюстр» Крученых, которыми последний так гордился[760].
Но это только кажется. В поэме про Опанаса «зловунами» зовутся красноармейцы-караульные, ведущие махновца на расстрел. В опубликованной М. А. Грачевым рукописи П. П. Ильина «Исследование жаргона преступников»[761], относящейся к 1912 году, имеется «южно-русское» слово «зловун» со значением «солдат»[762]. То есть, по всей видимости, Багрицкий пошутил в разговоре с Огневым. Зловунов он не выдумал, а творчески использовал известное ему жаргонное словечко, характерное для южного бандитского лексикона и обозначающее солдата (с соответствующей экспрессивной краской). Примечательно, что в словаре арго Грачева за этим словом (со ссылкой на Ильина) следует слово «ЗЛЫДЕНЬ», обозначающее на криминальном жаргоне милиционера («Этих ребят блатные величали несколько иначе: бутыр, кирпич, злыдень, мусор, краснопер, лягаш… [Ю. Гайдук. Операция „Опричник“)»[763]. Очень жаль, что поэт впоследствии заменил свой художественно сильный и богатый ассоциациями мнимый неологизм на нейтральное «часовой» (могла бы целая традиция выйти: «Эй, вратарь, готовься к бою, — / Зловуном ты поставлен у ворот!»; «У кремлевской стены тихо ели стоят, / Зловуны там проходят на пост»).
Месть ономастики
Полагаем, что именно из ранней редакции «Думы про Опанаса» (или из собственного опыта работника угрозыска в Одессе в начале 1920-х годов) Евгений Петров и позаимствовал жаргонного зловуна, превратив его в смешную фамилию[764], которую в «Двенадцати стульях» молодой Остап издевательски предлагает своему старому компаньону. Только теперь смысловый акцент комически сместился с социально-этнографического (солдат-часовой), на, так сказать, социально-эстетический (зд.: обонятельный): бывший Воробьянинов как «старый зловун». Шутка Бендера замечательна еще и тем, что в свое время Киса учился в старгородской гимназии с мальчиком по фамилии Пыхтеев-Какуев[765]. Символично, что именно этого умевшего двигать ушами гимназиста Воробьянинов, полный «отчаяния и злобы», неожиданно вспомнит в комнате студента Иванопуло перед тем, как вонзить бритву в горло Бендера.
В каком-то смысле этот кровавый финал является местью ономастики и представляет «Двенадцать стульев», говоря современным языком, романом о политически-аранжированном буллинге, последовательно лишающем слабого и ничтожного героя чувства собственной значимости. Более того, постоянно навязывая бывшему предводителю дворянства и бывшему советскому управляющему столом регистрации смертей и браков чуждые или обидные для него имена и социальные роли («предводитель команчей», «фельдмаршал», странствующий «концессионер», «гигант мысли», «отец русской демократии», приближенный к императору, мнимый мальчик-ассистент мнимого художника, администратор «гроссмейстера», нищий, собирающий деньги на провале, секретарь или камердинер Остапа после обретения тещиного сокровища), Бендер по сути дела имитирует и пародирует советскую политику методического сокращения социальных прав, «переформатирования» и расчеловечивания оставшихся в стране представителей «эксплуататорских классов». Убийство Бендера в таком случае может быть понято не только как желание униженного и оскорбленного представителя бывших наказать мучителя и конкурента, но и как попытка возвращения всей (а не обещанных трех процентов) наследственной (именной) собственности и, соответственно, дореволюционной идентичности, — попытка, разумеется, обреченная на неудачу. Ирония этого финального акта заключается в том, что убивает Воробьянинов
