Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

чтобы за обычным и простым светилось непостижимое и вечное. В “Комментариях” он скажет об этом: “Какие должны быть стихи? Чтобы, как аэроплан, тянулись, тянулись по земле и вдруг взлетали… если и невысоко, то со всей тяжестью груза. Чтобы все было понятно, и только в щели смысла врывался пронизывающий трансцендентальный ветерок. Чтобы каждое слово значило то, что значит, а все вместе слегка двоилось. Чтобы входило, как игла, и не видно было раны…”[23]

Личное его пристрастие к “только необходимому” стало знаменем “парижской ноты”. Но как сам он – своими статьями и “Комментариями” сумевший породить приверженцев поэтического аскетизма – вписывался в очерченный им канон?

Когда появится сборник “На Западе”, Петр Бицилли увидит особое свойство поэзии Адамовича: “Почти все стихотворения, вошедшие сюда, можно назвать вместе «философским диалогом», в духе петрарковских: беседа души со сродными душами – невзирая на все различия индивидуальностей, моментов, стилей”[24].

Стихи эти действительно диалог – и с теми поэтами, которые ему дороги (Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Анненский, Блок, Бодлер), и с читателем. Разговор “один на один”, негромкий, о самом важном. И потому здесь так много стихотворений, которые словно обрываются, не договариваются или – начинаются как продолжение ранее прерванного разговора: “Слушай – и в смутных догадках не лги…”, “Ну, вот и кончено теперь…”, “Но смерть была смертью…” Уже этим “диалогизмом” Адамович не похож на вполне “монологичных” поэтов “парижской ноты”. И тем не менее “диалогическое начало” вполне созвучно идее литературного аскетизма. Более того, оно появляется в стихах Адамовича с неизбежностью, поскольку сам он ценил лишь ту поэзию, которая приходит к человеку “в минуту жизни трудную”. Если у тебя есть собеседник, тебе не нужно пояснять то, что вам обоим ясно с полуслова. В интонации Адамовича ощутимо это “товарищество” с читателем, та, по его словам, “круговая порука”, которую он сам так ценил в поэзии Блока.

Но главное, что отличало Адамовича от других приверженцев правила “ничего лишнего”, все-таки не в этом.

Что там было? Ширь закатов блеклых,

Золоченых шпилей легкий взлет,

Ледяные розаны на стеклах,

Лед на улицах и в душах лед.

Почти любое стихотворение позднего Адамовича можно прочитать “с изнанки”, как скрытый литературный манифест. Увидеть, например, отказ от цвета (даже закаты – “блеклые”). Возможны лишь “золоченые шпили” и – в других вещах – небесная синева.

…Тысяча пройдет, не повторится,

Не вернется это никогда.

На земле была одна столица,

Все другое – просто города.

Последние два стиха – больше любого манифеста, в них мировоззрение.

“Манифест” внутри стихотворения можно вычитать и у Анатолия Штейгера, самого последовательного поэта “парижской ноты”.

Мы верим книгам, музыке, стихам,

Мы верим снам, которые нам снятся,

Мы верим слову… (Даже тем словам,

Что говорятся в утешенье нам,

Что из окна вагона говорятся)…[25]

Тот же аскетизм, в интонации доведенный до полушепота. Та же идея “последних слов”. Но разница ощутима не только на уровне личного своеобразия. В стихах Адамовича, кроме самой крайней сдержанности, есть особое торжество, веяние – пусть даже “прошлой” – имперской славы.

Как не вспомнить эмигрантские споры о столичной и провинциальной литературе?[26] Как гневались писатели Праги и Варшавы, что русский Париж узурпировал право судить всех и вся по своим литературным законам! Как “заграничные провинциалы” восставали против столичного диктата, не без оснований порицая “зазнавшихся” парижан в подражательности западноевропейским образцам! Но чем для самого Адамовича – не в мыслях, а в тайных ощущениях – была “парижская” поэзия? Чем был для него Париж, если “на земле была одна столица”?

Штейгер, влюбленный в Петербург как в легенду, все-таки слишком “шепчет”, ему, как и многим молодым, не хватает столичности. Да и Чиннов, рижанин, послевоенный последователь “парижской ноты”, не мог своей поэзией уловить этот литературный “абсолютизм”. Не потому ли, столь точный в главном ощущении “поэтики” Георгия Адамовича, он столь “промазал” в одном сравнении, написав: “Адамовичу хотелось, чтобы поэзия стремилась вверх, как готический шпиль, истончилась бы до высокого сияющего острия – чтобы свершилось мировое чудо, – а затем пусть, как молния, поэзия исчезнет”[27]. Не готический, а именно “золоченый шпиль”, за образом которого встает блистательный Санкт-Петербург. А Париж… Не случайно же Адамович вспомнил однажды рассказ Гумилева о Париже и Лондоне и последнюю фразу старшего товарища по Цеху, которую цитировал как единомышленник: “По сравнению с предвоенным Петербургом все это «чуть-чуть провинция»…”[28]

Русские парижане, не хлебнувшие петербургского величия, могли чувствовать себя “столицей” лишь по отношению к Праге, Варшаве, Белграду, Харбину… Рядом с бывшими петербуржцами они сами выглядели провинциалами. И Адамович не мог не чувствовать эту “двойственность” литературной столицы русской эмиграции:

День настает почти нездешне яркий,

Расходится предутренняя мгла,

Взвивается над Елисейской аркой

Адмиралтейства вечная игла…[29]

Лишь этот, Петербургом овеянный Париж способен был стать русской литературной столицей. Но таким Париж видел лишь тот, кто унес с собой кроме памяти о родине и частицу былой имперской славы. Потому и заразителен оказался “литературный аскетизм” Адамовича, что на нем лежала печать Петербурга. “На земле была одна столица…” – не просто восклицание, а именно утверждение столичности, имперской строгости во всем, вплоть до каждой запятой, до вовремя поставленной точки.

Георгий Адамович. 1910-е гг.

Поэтические книги Георгия Адамовича 1916 и 1922 годов.

Шаржи на Георгия Адамовича.

Книги и переводы Георгия Адамовича, изданные в эмиграции.

Георгий Адамович. Конец 1950-х – 1960-е гг.

Георгий Адамович. Оправдание черновиков

Комментарии

Комментарии

Эта книга составлена из заметок и статей, написанных в последние тридцать – тридцать пять лет. Большая их часть была помещена в различных изданиях под общим заглавием “Комментарии”.

Заметки на первый взгляд разрознены, и связи между ними