Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава
Я повзрослел рано, оттого с отрочества читал дерзкие книги. Подобно тому, как старики тоскуют по эпохе «Дан-Кику», я, вспоминая, как впервые жадно поглощал сочинения Коё и Рохана, ощущаю невыразимую ностальгию. Причем изначально я скорее предпочитал Рохана, нежели Коё. Отчасти потому, что произведения Рохана, с их буддийским подтекстом и философским оттенком, слыли трудными, и мне, ребенку, льстило сознание, будто я их «постигаю». В ту пору мой школьный учитель, любитель философии и литературы, неизменно хвалил Рохана: мол, куда значительнее Коё, ученость необъятная, оттого и глубина мысли в писаниях – не чета поверхностным романишкам. «Он не просто сочинитель», – говаривал учитель. Позже, в гимназии, профессор Фукуи Хисакура, который ныне преподает в Гакусюин, тоже ставил Рохана выше. К слову, и старик Кацу Кайсю изрек: «Рохан велик. Читал несметно. Без учености сюжет иссякнет быстро, а сей муж еще расти будет». Слово в слово слышал от того, кто беседовал с ним («Суждения Кайсю об искусстве» должны быть в «Беседах у реки Хикава»). Потому-то в среде ученых, педагогов, политиков – людей образованных – Рохан котировался выше. По словам Токуда Сюсэя, он в студенчестве жаждал стать учеником Рохана, но благоговение оказалось столь велико, что страшно было постучаться, оттого и направился к Коё.
Вот и я отроком зачитывался «Парой черепов». Сочинения Коё, лишенные явных идей или концепций, на первый взгляд – всего лишь непритязательные объективные зарисовки: тонкости реализма, нюансы диалогов, искусность композиции – всё это ребенку было уловить труднее. Тогда как проза Рохана, насыщенная классическими аллюзиями, манила угадывать источники – и когда удавалось, я мнил себя ученым мужем. «Пара черепов» сродни «Голубому колпаку» из «Луны в тумане». Еще явнее сходство «Двухдневной повести» с «Кручей Сираминэ». Без сомнения, Рохан писал, держа в уме «Сираминэ», но взяться за сюжет, уже разработанный Уэдой Акинари в «Луне в Тумане» и Бакином в «Полумесяце», требовало немалой уверенности. У Бакина вышло неубедительно, а «Сираминэ» и «Двухдневную повесть» я перечитывал, пока не запоминал наизусть.
Рохан порой сочинял и для юношества. Его «Повесть о каникулах» из летнего выпуска «Мира юношества» при всей простоте жанра безупречна по композиции, богата переменами, поучительна, глубока и основательна – истинное творение мастера. Будь то Гёте или Толстой, писавшие для детей, вышло бы схоже: та же мощь и благородство. Не знаю, включали ли ее позднее в сборники (давно не перечитывал), но детские впечатления зачастую точны – думаю, и ныне она не утратила бы силы.
* * *
Смерть Коё, кажется, совпала по времени с кончиной «Дан-Кику». С его уходом и общество «Кэнъюся» пришло в упадок. Точно так же, как после смерти Такаямы Тёгю его окружение – Анэдзаки Тёфу, Куроянаги Кайсю – постепенно было забыто, так и с исчезновением знаменосца теряли опору те, кто следовал за ним.
Я не знаю, в каких отношениях находились тогда Рохан и Кёка (и общество «Кэнъюся»). Но если в творчестве Рохан явно противостоял Кёке как равный, то с упадком «Кэнъюся» и он постепенно отошел от литературной жизни. А когда настала эпоха натурализма, все писатели прежнего поколения, кроме Мори Огая, практически исчезли.
О том, как жестоко преследовали «пренатуралистов» новые писатели и критики, можно судить по рассказам одного из гонимых, Идзуми Кёка: «Мало того, что ругали мои произведения – нигде не брали мои рукописи! С трудом нашел издателя, согласившегося выпустить книгу, но натуралисты тут же явились туда толпой: „Как вы смеете печатать подобное?!“ В итоге и издатель отступился. Пришлось уехать в Дзуси и жить там в уединении, едва дыша». Гото Тюгай, вероятно, тогда же скрылся в родной Аките или на озере Инавасиро. Говорят, и Рохан впал в глубокое недовольство, находя утешение лишь в любимой рыбалке. После публикации «Следов души» в «Ёмиури» он, под давлением времени или исчерпав внутренний пыл, казалось, вовсе оставил творчество, став профессором в Киотском императорском университете, словно замкнувшись в учености. Окажись это концом его писательского пути, он оставил бы в истории литературы вдвое меньше.
В 1919–1920-х годах, работая над «Рассуждениями об искусстве» для этого журнала, я сравнивал двух мастеров и искренне считал тогда, что как романист Коё превосходит Рохана. Большинство писателей, увлеченных течением времени, через двадцать – тридцать лет становятся нечитаемы, но многие произведения Коё и сегодня сохраняют цельность и достоинство классики. Здесь Рохан ему несколько уступает. «Пара черепов», которую я перечитал на днях, безусловно, великолепна. Не уступит немецким романтикам. «Двухдневная повесть» (которой сейчас под рукой нет), вероятно, вечно будет соперничать в сиянии с «Сираминэ» из «Луны в тумане». Однако в целом Рохан оставил больше жестких, неуклюжих вещей. Иной раз излишняя философия даже вредит, лишая цельности. Поэтому было время, когда я охладел к его творчеству.
* * *
Коё, несомненно, ушел из жизни слишком рано, но, вероятно, его творческая энергия уже иссякла. Проживи он дольше – вряд ли создал бы что-то значительное.
Рохан же, после долгих лет вынужденного молчания, в эпоху расцвета и упадка натурализма, после появления и смерти Сосэки, столь же ученого, сколь и писателя – внезапно совершил триумфальное возвращение. Если не ошибаюсь, первым вестником возрождения стала «Судьба», опубликованная в «Кайдзо». Волнение, испытанное мной при чтении, не забыто до сих пор. Кто-то скажет: «Это историческое повествование, а не роман». Но подобный взгляд слишком скован современными представлениями о литературной форме. Я и сам когда-то так считал, но ныне думаю иначе. Пусть это и не «роман» в общепринятом смысле, разве не есть это «творение», в котором Рохан-художник, вложив всю свою ученость и страсть, явил подлинную мощь таланта?
Это – больше чем роман. Это – роман, вместивший и эпос, и историческую хронику. Пусть объем невелик, но масштаб равен «Повести о доме Тайра» или «Тайхэйки», а в одной повести заключена целая вселенная. Стиль – традиционный, смешение японского и китайского, но ни капли устарелости: свежесть брызжет, весомость – десять тысяч кин. Описание потрясающих событий, нагнетание драматизма, оживление на страницах великих и малых героев – труд не простого историка.
Нагаи Кафу называет «Сибуэ Тюсай» и «Идзава Ранкэн» Огая «историческими романами». Тогда и «Судьба», «Хроники тайных чувств», «Гамо Удзисато» Рохана, несомненно, романы. В эпоху, когда дневниковые записи о будничном сходят за романы, отрицать их нелепо. Как уже говорил, если Огай писал вполне по-западному, то Рохан – по-восточному, но манера изложения сродни историческим трудам Стендаля. Разумеется, Рохан куда искуснее в слоге.
* * *
