Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава
Театр кукол чувственен и реалистичен, но в то же время полон чего-то фантастического, демонического, болезненного. Не нужно и говорить, как пугает кукла-призрак с растрепанными волосами…
Акутагава Рюноскэ
Литературное, слишком литературное (дискуссия о бессюжетном романе)
(«Кайдзо», август 1927)
Перевод Евгении Чертушкиной
34. Объяснение
Как я уже много раз говорил, я не призываю писать одни «романы без сюжета». Следовательно, моя точка зрения ничуть не противоречит позиции Танидзаки Дзюнъитиро. Я просто хочу, чтобы ценность подобных произведений тоже была признана. Если вдруг кто-нибудь вообще откажется признать ее, он и будет настоящим оппонентом. Я не хочу, чтобы кто-то принимал мою сторону в споре с Танидзаки, чтобы перевесить чашу весов в свою пользу. (Конечно, в то же время я не хочу, чтобы кто-то принимал сторону Танидзаки.) Я полагаю, мы лучше кого-либо знаем, что не оцениваем плюсы и минусы наших аргументов. Недавно я увидел в журнальном объявлении, что даже мои «романы с сюжетом» названы «романами с сюжетом без сюжета», и сразу же решил написать этот текст. По всей видимости, людям нелегко понять, что я подразумеваю под «романом без сюжета» («бессюжетным романом»). Я изложил суть вопроса так хорошо, как сумел. Двое-трое моих знакомых правильно поняли меня. А дальше ничего не остается, кроме как сказать: поступай как знаешь.
35. Истерия
Когда я услышал, что лечение истерии заключается в том, чтобы заставить пациента писать или говорить всё, что он думает, я вспомнил, что процесс рождения литературы, не предполагающий даже элементарного общения, тоже может привести к истерии. Если оставить в стороне героев с головой как у тигра и острым подбородком ласточки, то каждый, независимо от возраста, в той или иной степени истеричен. Пожалуй, гораздо больше других склонны к истерии поэты. Истерия мучает их на протяжении трех тысяч лет. Наверное, некоторые из них из-за нее в итоге сошли с ума. Но и благодаря ей они что было сил воспевали свои радости и печали. Такое тоже можно допустить.
Если среди мучеников и революционеров можно найти мазохистов, то и среди поэтов наверняка найдется немало истеричных больных. «Жажда писать» – то же самое, что и желание мифического героя, прокричавшего в яму под деревом: «У царя ослиные уши». Без этого желания, безусловно, «Слово безумца в свою защиту» (Стриндберга) не было бы написано. Порою подобная истерия захлестывает сознание эпохи. Пожалуй, «Вертер» и «Рене» тоже появились вследствие нее же. Мало того, ей не смогла противостоять вся Европа, вступив в эпоху крестовых походов, – но это, может быть, не относится к «литературному, слишком литературному». Эпилепсию с древних времен называют «священной болезнью». Тогда истерию, пожалуй, можно назвать «болезнью поэтов».
Смешно представить Шекспира или Гёте, страдающих от истерии. Можно подумать, что это лишь оскорбило бы их величие. Но их величие составляет именно их выразительная сила, которая находится в другой области, не в той, где возникает истерия. Частота их припадков истерии, пожалуй, представляет вопрос для психологов. Наш же вопрос – в этой выразительной силе. Сочиняя этот текст, я невольно вообразил древний лес и безвестного поэта в приступе истерии. Он наверняка бы стал мишенью для насмешек со стороны жителей своей деревни. Но плод его выразительной силы, возникший в результате этой истерии, как подземный источник будет служить на благо будущих поколений.
Это не значит, что я превозношу истерию. Конечно, истерия Муссолини представляет международную опасность. Но если бы ни у кого не было истерии, насколько же меньше было бы литературных сочинений, которые приносят радость людям! Только поэтому я хочу выступить в ее защиту. Когда-то она стала женской привилегией, однако на деле абсолютно никто не застрахован от нее.
Конец прошлого столетия тоже полон истерии. В «Синей книге» Стриндберг называет эту всеобщую истерию «делом рук дьявола». Право же, мне невдомек, дело ли это рук дьявола или богов. Однако, как бы там ни было, все поэты страдали истерией. Действительно, даже великий Толстой, согласно его биографу Бирюкову, превратился в полусумасшедшего и сбежал из дома, что ничуть не отличает его от некой истеричной пациентки, о которой буквально на днях писали в газете.
36. Военный репортер жизни
Я помню, как Симадзаки Тосон называл себя «военным репортером жизни». Однако недавно я снова слышал краем уха, что Хироцу Кадзуо назвал так и Масамунэ Хакутё. Нет, мне вполне понятен термин, который они оба используют. Вероятно, его смысл относится к недавно возникшему выражению «обыватель». Но, строго говоря, никто не может стать «военным репортером жизни» лишь потому, что родился в этом бренном мире. Жизнь независимо от нашего желания заставляет быть «обывателями». Хотим мы или нет, она испытывает нас на прочность разными способами. Одни яростно стремятся к победе. Другие находят защиту в насмешливых возгласах и остроумных замечаниях. И, наконец, третьи, которых нельзя определенно отнести к тем или другим, просто «плывут по жизни», не зная, чего хотят. Однако на самом деле все они «обыватели». Действующие лица человеческой комедии, которыми управляют наследственность, среда и так далее.
Наверняка одни из них будут торжествовать. Другие же будут побеждены. Единственное, покуда у всех нас есть срок жизни – мы все, как справедливо повторял У. Патер, «осуждены на смертную казнь, но с неопределенной отсрочкой». Как мы используем эту отсрочку – зависит от нас. Свободны ли мы? Какой степенью свободы мы располагаем? Мы действительно рождаемся, неся на себе груз прошлого. Также мы не вполне отдаем себе отчет в его причинно-следственных связях. Древние объясняли этот факт словом «карма». Современные идеалисты в большинстве случаев пытаются бросать ей вызов. Однако их флаги и копья в конечном итоге – орудия для демонстрации их энергии, не более того. Сама демонстрация их энергии, конечно, имеет смысл. Они не просты. Несомненно, мы прониклись мощью энергии Карнеги. Иначе никто точно бы не захотел читать идеальные тексты бизнесменов и политиков. Но этим ни в коем случае не отменяются законы кармы. Энергию Карнеги породила карма, которую он несет на себе. У всех нас, пожалуй, нет выбора, кроме как признать свою карму. Получается, что если на нас – или, во всяком случае, на меня – снизойдет даром свыше «смирение», то оно может выражаться только в
