Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава
Другая причина, пожалуй, заключается в том, что наших знаний языка недостаточно, чтобы постичь красоту прозы. Нельзя сказать, что смысл стихов, написанных европейцами, недоступен нашему – или, по крайней мере, моему пониманию. Но мы не можем смаковать каждый знак, каждый звук текста стихов, написанных европейцами, как в случае поэзии наших предков, – например, в трехстишии Бонтё[104]: «Между деревьев обворожителен вид, / Ужели ива?». И, может, не совсем случайно я апеллирую к европейской составляющей своей идентичности через пластическое искусство.
В основе моего «Запада» лежит непостижимая Греция. Как говорили и древние, нет иного способа узнать температуру воды, кроме как испить ее. То же касается и непостижимой Греции. Если бы передо мной стояла задача передать суть Греции максимально кратко, я бы, наверно, рекомендовал взглянуть на некоторые образцы греческой керамики, которые есть и в Японии. Или же рекомендовал посмотреть фотографии греческих скульптур.
Красота этих произведений есть красота греческих богов. Или это красота, ощущаемая на чувственном уровне, содержащая очарование самое что ни на есть сверхъестественное, являющееся, так сказать, частью физической красоты. И в стихах тоже присутствует какая-то неуловимая красота, наподобие какого-то запаха или мускуса, что вобрал в себя этот камень. Когда я читал Поля Валери (не могу знать, что про него говорят западные критики), я неожиданно встретился с такой красотой, которая всегда трогала меня в стихах, начиная с Бодлера. Однако самым непосредственным образом напомнила мне Грецию вышеупомянутая картина Редона.
Идеологическое противостояние между эллинизмом и иудаизмом вызывает разнообразные споры. Но они меня не волнуют. Я прислушиваюсь к ним не больше, чем к разговорам на улице. Однако и меня, имеющего отношение к вопросу греческой красоты, она «пугает», и это не преувеличение. И только здесь, только в Греции, я чувствую «зов Запада», противопоставленный зову Востока. Ведь уступила же аристократия свое место буржуазии. Буржуазия тоже, в свою очередь, рано или поздно наверняка уступит место пролетариату. Но пока существует Запад, непостижимая Греция, безусловно, будет манить нас или наших потомков.
Пока я писал этот текст, вспомнил ассирийскую арфу, что пришла в Японию в древние времена. Великая Индия может заставить Восток пожать руку Западу. Однако это дело за будущим. Запад – самая западная Греция – в настоящее время не пожимает руку Востоку. В «Богах в изгнании» Гейне писал, что свергнутые греческие божества жили на самом краю Запада. Но пусть даже край – в любом случае то был Запад. Пожалуй, они и на мгновение не смогли бы очутиться на нашем Востоке. Даже после принятия иудаизма Запад идет по какому-то пути, отличному от нашего восточного. Возможно, самый яркий пример этого есть в порнографии. Даже суть их плотских чувств в корне отличается от нашей.
Одни находят свой Запад в немецком экспрессионизме, который умер в 1914–1915 годах. Другие – в Рембрандте и Бальзаке. Конечно, наверняка много и таких. Хата Тоёкити[105] и другие фактически находят свой Запад в искусстве рококо. Я не говорю, что это не Запад. Но я боюсь феникса, что всегда на страже в тени разных Западов, – непостижимой Греции. Боюсь? А может, и не боюсь. Но я не перестаю ощущать нечто сродни животному магнетизму: оно всё же неотступно и, как ни странно, вопреки воле притягивает меня.
Если бы я мог, я бы хотел закрыть глаза на такой «зов Запада». Однако это не всегда в моей воле. Буквально четыре или пять дней назад вечером я наконец встретился с Муро Сайсэй, и, когда мы курили и вели разговоры за жизнь с молодежью, мне пришел на ум отрывок из Бодлера, о котором я не вспоминал уже более десяти лет. (Несомненно, и с точки зрения экспериментальной психологии этот факт мне любопытен.) Затем я вспомнил одну картину Редона, исполненную таинственной торжественности.
Этот «зов Запада» всё же тоже пытается увести меня куда-то, подобно «зову предков». Автор «Заратустры» был счастлив, найдя кумира в Дионисе, противопоставленном Аполлону. Я, появившийся на свет в современной Японии, не мог не ощущать в себе бесчисленные противоречия, в том числе и в отношении литературы. Или неужели и это относится ко мне, как к человеку, легко подверженному чему бы то ни было? Именно эта непостижимая Греция и мешает нам перевести на японский язык большинство сочинений западной литературы. Или даже само правильное понимание является препятствием для нас, японцев (оставляя в стороне языковой барьер)? Картина Редона – нет, даже «Саломея» Моро (?), которая выставлялась когда-то во Франции, не могла не навести меня на мысль об океане, разделившем Восток и Запад.
Если посмотреть на эту проблему с другой стороны, нужно сказать, что вполне естественно, что европейцы не понимают китайскую поэзию. Я слышал краем уха, что в Британском музее есть один востоковед. Однако его английские переводы китайской поэзии не передают прелести оригинала – во всяком случае, нам, японцам. И не только: мы, японцы, всё же не можем легко согласиться и с его теорией китайской поэзии, что умалила значение процветающей династии Тан и превознесла Хань и Вэй, пусть она и возобладала над десятками тысяч других. Пикассо открыл новую красоту в африканском искусстве. Но интересно, когда же мы откроем новую красоту в их восточном искусстве – например, в каллиграфии Тайгу Рёкана[106]?
32. Эпоха критики
Популярность критики и короткой прозы дзуйхицу обнаруживает застой в творчестве. – Это не мой тезис. Это тезис Сато Харуо (представлен в номере «Тюо Корон» за май). В то же время это и тезис Миякэ Икусабуро[107] (представлен в «Литературной эпохе» за май). Тезисы двух критиков, скорее всего, отражают истину.
Современные писатели, как говорит Сато, бесспорно устали. (Правда, писатели, которые настаивают на обратном, составляют исключение из правил.) Это происходит или из-за непрерывной работы (в мире нет места, где бы писателей заставляли создавать столько, сколько в литературном мире Японии), или из-за личных обстоятельств, или из-за возраста, с которым трудно бороться, или… В любом случае все немного устали. Среди западных писателей отнюдь не мало тех, кто на склоне лет от нечего делать брался за перо и занимался критикой…
В этот век критики Сато говорит о необходимости затрагивать более фундаментальные вещи. Требование «первичной критики» у Миякэ, по всей видимости, тоже не сильно отличается от высказывания Сато. Я сам
