Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

в своем ощущении. Возможно, в области литературы всё этим и ограничивается. Только меня на удивление манит это нечто – неясное, зеленое нечто.

27. Пролетарская литература

Мы не можем выйти за рамки эпохи. И мы не можем выйти за пределы своего социального класса. Толстой нисколько не стеснялся непристойных слов, когда говорил о женщинах. Этого было достаточно, чтобы Горький держался на расстоянии от него. В беседе с Фрэнком Харрисом Горький искренне говорил, о чем думает: «Я придаю гораздо большее значение манерам, чем Толстой. Если смотреть с точки зрения Толстого, их можно объяснить моим крестьянским происхождением». Харрис также комментирует, что в этих словах «говорится, что Горький всё еще остается крестьянином – в том, что стыдится крестьянского происхождения».

Действительно, средний класс произвел на свет немало революционеров. Они выражали свои идеи в теории и на практике. Но выходили ли они духовно за границы среднего класса? Лютер восстал против римско-католической церкви. Более того, он видел своими глазами чёрта, который мешал ему. Его разуму наверняка открылись новые горизонты. Однако его душа всё равно не могла не видеть католического ада. Так происходит не только в религии. То же самое касается и социальной системы.

На наших душах лежит печать социального класса. Но нас связывает не только класс. Мы также связаны географически местом рождения: в широком смысле это Япония, в узком – город или деревня. Если размышлять о других факторах, таких как наследственность и среда, невозможно не поразиться, какое же сложное сочетание мы представляем собой. (Более того – не уверен, что осознаю всё, что нас создает.)

Вне зависимости от Карла Маркса, замечу, что испокон веков за любым из сторонников избирательного права женщин стояла жена. И если предположить, что это отражается даже в научных трудах, то что уж говорить о произведениях искусства – и особенно литературы. Мы ничем не отличаемся от травы, которая дает ростки в разную погоду и в разной почве. В то же время и наши произведения – это семена травы, определенные бесчисленными условиями. Наверно, в одном нашем произведении Бог увидел бы всю нашу жизнь.

Пролетарская литература – а что это, собственно, такое? Конечно, первое, что приходит на ум, – это литература, расцветшая в пролетарском государстве. В сегодняшней Японии ее нет. Следующий вариант – литература, которая борется за пролетариат. Вот про нее не скажешь, что в Японии ее нет (если бы рядом была, скажем, Швейцария, пролетарские тенденции, наверное, проявлялись бы еще сильнее). К третьему типу относится литература, в основе которой есть пролетарский дух, даже если принципы коммунизма и анархизма в ней отсутствуют. Конечно, это не значит, что второй тип пролетарской литературы несовместим с третьим. Однако если говорить о создании новой литературы, пусть даже в относительном смысле, то это должна быть литература, рожденная пролетарским духом.

Стоя в устье реки Сумида и глядя на причалившие парусные лодки и баржи, я с новой силой ощущал «поэзию жизни», никак не отображенную в сегодняшней Японии. Воспеть такую «поэзию жизни» должны те, кто будет жить эту жизнь. По крайней мере, она будет неотступно сопровождать их. Привнести в сочинение идеи коммунизма и анархизма не так сложно. Но только пролетарская душа придает произведению величие, сияющее черным как уголь блеском. У Филиппа, умершего молодым, была именно такая душа.

Флобер изобразил трагедию буржуазии в «Мадам Бовари». Однако презрение Флобера к буржуазии не делает «Мадам Бовари» совершенным произведением. «Мадам Бовари» делает таковым только мастерство Флобера. У Филиппа же не только пролетарский дух, но и накачанные бицепсы[92]. Тогда, получается, любой художник должен стремиться к совершенству. Каждый законченный кристаллизованный труд подобен тому кальциту, который останется потомкам – даже если выветрится.

28. Куникида Доппо[93]

Куникида Доппо был гениальным человеком. Определение «неумелый», которое ему дали, не совсем верно. Ни одна из его работ не является неумелой. «Честный человек», «Полицейский», «Бамбуковая калитка», «Необыкновенный обыкновенный человек» – все они написаны искусно. Если он неумелый, то и Филипп, пожалуй, тоже неумелый.

Впрочем, Доппо называли неумелым не без причин. Он не писал рассказов, сюжет которых выстроен подобно пьесе. Он также не написал ни одного крупного по размерам произведения. Конечно, он не умел ни того ни другого, поэтому его и прозвали «неумелым». Но в то же время в этом коренился его талант, или часть таланта.

У Доппо был острый ум и в то же время нежное сердце. Они, к сожалению, не гармонировали друг с другом. Поэтому он и стал трагической фигурой. Фтабатэй Симэй[94] и Исикава Такубоку тоже были такими. Правда, Фтабатэй Симэй не обладал нежным сердцем (или же имел более сильную волю), из-за чего его трагедия была гораздо тише. Наверное, всю жизнь Фтабатэя Симэя можно назвать нетрагической трагедией.

Однако если мы рассмотрим Доппо подробнее, то поймем, что острый ум направлял его взгляд вниз, в землю, а нежное сердце – напротив, устремляло его взгляд в небо. Первое качество позволило ему создать такие рассказы, как «Честный человек», «Бамбуковая дверь», а второе – «Необыкновенный обыкновенный человек», «Печали детства», «Тоска по рисованию». Неслучайно Доппо любили и натуралисты, и гуманисты.

Разумеется, Доппо, с его нежным сердцем, по природе своей был поэтом (под этим я не подразумеваю, что он писал только стихи). Более того, он был не таким поэтом, как Симадзаки Тосон[95] и Таяма Катай[96]. Поэзия Таямы, подобная большой реке, не находит отклик в его душе. В то же время она не требует и стихов Симадзаки, напоминающих цветочное поле. Стихи Доппо напряженные. Он всегда взывал к «облакам над горной вершиной». Говорят, что одной из любимых книг Доппо в детстве была «О героизме» Карлейля. Возможно, взгляд Карлейля на историю в какой-то мере повлиял на него. Но куда более естественно то, что на него подействовал поэтический дух Карлейля.

Как я уже говорил, у него был острый ум. За поэмой «В лесу существует свобода» должен был последовать короткий очерк «Равнина Мусаcи». Мусаси, как следует из названия, равнина, но из-за зарослей виднелись горы. «Природа и жизнь» Токутоми Рока[97] прекрасно контрастирует с «Равниной Мусаси». Оба произведения, бесспорно, равны в изображении природы, однако второе мрачнее. Оно излучает дух древних традиций Востока, включая просторы России. Парадоксально, но этот дух сделал «Равнину Мусаси» еще более современной. (Многие люди наверняка бы прошли по «Равнине Мусаси», проложенной Доппо. Но я помню только одного человека – Ёсиэ Такамацу.