Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава
Когда я писал о нем: «Гу Хунмин демонстрирует типично восточную убежденность: „Мне этого достаточно, пусть другие не понимают“», я, разумеется, подразумевал это как похвалу. Я отлично знаю, что Гу одиннадцать лет провел на Западе, в совершенстве овладев английским, немецким, французским, латынью, погрузился в современные политические и экономические учения. Но именно поэтому я нахожу удивительным и восхитительным то, что, пройдя через всё это, он сумел освободиться от западного влияния и вернуться к чисто восточному мировоззрению.
Конечно, бывает, что юношеский «западнический» пыл с годами сменяется увлечением чайной церемонией и прочей традиционной эстетикой. Но Гу – явление редкое даже в мировых масштабах: ученый, чье знание западных обычаев, наук и языков превосходит уровень многих европейцев. Это не нахватавшийся по верхам модник, а человек, получивший самое что ни на есть глубокое западное воспитание и живший в тамошнем обществе как свой. И вот такой человек в итоге возненавидел Запад и пришел к восточному мировоззрению. Разве это не трогает нас до глубины души? Невольно задумываешься: «Даже такой человек в конце концов пришел к этому…»
Мне кажется, отвращение Гу к Западу и его восхваление родной культуры проистекают из его «телесности», если можно так выразиться – из его крови, текущей в его жилах. Все рассуждения и доводы были приложены уже потом. Называя его «упрямым», «непреклонным» и «истинным сыном Востока», я вовсе не хотел его оскорбить – напротив, именно в этой «негибкости», в его отказе подкреплять свою позицию витиеватыми объяснениями я вижу подлинное величие.
* * *
Пожалуй, лишь тот, кто, подобно Гу, познал Запад до самых глубин, способен по-настоящему оценить достоинства Востока. Но требовать подобного от всех восточных людей – немыслимо. Большинство из нас видит лишь фрагменты западной культуры, а то и вовсе скользит по ее поверхности. И надо признать: на верхних слоях западная культура куда доступнее, понятнее и эффектнее восточной.
Я уже отмечал прежде, что западная музыка, живопись, кухня куда сильнее пленяют юные умы, нежели восточные их аналоги. Из этого я сделал вывод, что западный вкус здоровее, что он идет по «столбовой дороге» человечества. Но почему-то никто не замечает этого факта и не пытается его объяснить.
Вот, скажем, ребенку предлагают нарисовать цветок – в манере южных школ или же акварелью на европейский лад. Что он выберет? Правда в том, что ребенок не способен оценить прелесть «южной школы» нанга. Восточное искусство всегда несет в себе некий «излом»: чтобы постичь восточный вкус, требуется особая душевная зрелость, достигаемая долгим трудом. В этом его ценность, но разве можно требовать таких усилий от всех? А когда есть искусство, доступное без прелюдий, выбор очевиден. Современные дети уже сделали этот выбор, да и школьные программы склоняются к рисованию на западный лад. Что ж, против течения не поплывешь. В мои школьные годы нас заставляли копировать кистью образцы – орхидеи тушью и прочее – и тем напрочь отбили у меня желание к живописи. Будь тогда уроки рисования в западном стиле, я, возможно, полюбил бы это занятие и не стал бы в зрелом возрасте таким неумехой. Конечно, и в западном искусстве есть глубины, требующие подготовки. Но я говорю сейчас не об избранных, а о том, как дать большинству людей хотя бы элементарное понимание красоты, сделать их хотя бы чуть счастливее.
Восточное искусство – не только живопись – редко утверждает жизнь, редко зовет наслаждаться ею. Грубо говоря, это искусство печали, бегства, сдержанности – ни страсти, ни динамики, ни радости, ни борьбы. Потому-то оно и не находит отклика в детских сердцах. Не то чтобы восточные люди не ведали сильных чувств, но наши предки, почитавшие скромность как добродетель, гнушались откровенного выражения эмоций. Если же и выражали их, то всегда через намек, через образ. Считалось, что так воздействие сильнее – оно действительно было сильнее. Но современный человек видит в такой манере не утонченность, а пресность – радуется голому западному прямодушию. Кто из них прав? Приведите невинного ребенка – он без колебаний выберет западный путь.
Я не утверждаю, что «здоровое» искусство по сути лучше «больного». Просто оно более приспособлено для человека. И если мы хотим воспитывать детей в восточном духе, надо сначала обдумать всё это.
* * *
Китайская сдержанность – форма строга и лаконична, но содержание настолько насыщенно, что едва не вырывается за ее пределы. Как если бы десять частей насильно сжали до семи или восьми, отчего они обрели лишь большую упругость. Даже в сдержанности здесь чувствуется плотный конструкт, ничего хрупкого. Японская же сдержанность – это когда из десяти частей вычленяют семь-восемь, а остальное откладывают в сторонку со словами: «Ну, хватит и этого», – будто смывая остаток водой. Оттого она кажется такой хрупкой и пресной.
Взять хотя бы хайку, наше национальное достояние. На первый взгляд может показаться, что краткая форма не в силах выразить содержание. Но я так не считаю. Хайку – не описание конкретного пейзажа или переживания, а скорее условный шифр, понятный только нам, японцам. По этому шифру каждый волен вообразить себе подходящий образ и найти в нем прелесть. Чтобы понять хайку, нужно знать наши образы и их неписаные правила. В рамках этих правил каждый может толковать хайку по-своему.
Конечно, когда поэт слагает хайку, он вдохновляется сиюминутным. Но готовое хайку становится абстрактной формулой, и читателю необязательно представлять себе то же, что видел автор. Отголоски этого приема есть и в китайской поэзии, и в вака, но именно в хайку довели его до крайности, сделав квинтэссенцией восточного искусства. Однако это не значит, что хайку – литература глубокая и насыщенная. Там, где западный поэт разразился бы тысячами слов, японец ограничится намеком, условным знаком: «Поймет тот, кто поймет».
Один известный поэт как-то сказал мне: «В молодости я писал длинные стихи, в зрелости предпочел танка, а теперь и тридцать один слог кажется мне чрезмерным. Похоже, в поэзии чем короче, тем лучше». Думаю, японцы со временем начинают считать простые описания и излияния попросту глупыми. Возникает чувство: мол, и так всё ясно, к чему лишние слова? Вероятно, это отражает нашу жизненную пассивность, умеренность, готовность к смирению – нашу национальную суть.
В хрупкости есть своя прелесть. Бифштекс с кровью хорош, но и легкий свежий салат тоже. Утонченность, простота и изящество японской литературы недостижимы для
