Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава
16. Неосвоенные литературные пласты
В Великобритании в фокусе внимания теперь литература XVIII века, которая долгое время оставалась неизученной. Наверное, отчасти это объясняется тем, что после мировой войны все стремятся к чему-то жизнерадостному. (Я втайне надеюсь, что и в остальном мире происходит то же самое, и в то же время мне непонятно, когда в Японии, не затронутой войной, успела возникнуть такая мода.) Однако среди прочего не исключено, что из-за своей малоизученности она предоставляет легкодоступный материал для литературоведов. Воробьи не слетаются к сеням, где нет риса. Пожалуй, то же относится и к литераторам. Следовательно, не привлекать внимания – значит тем самым способствовать открытию.
Это относится и к Японии. Творчество поэтов, слагавших хайку со времен эпохи Тэммэй[59], за исключением Кобаяси Исса, не принимается во внимание. Однако я верю: их хайку постепенно станут известны. Более того, будут приоткрыты неизвестные ранее стороны их творчества, которые никоим образом нельзя подогнать под определение «банальные».
И то, что вас не замечают, не обязательно плохо.
17. Нацумэ Сосэки
Однажды я поразился тому, что Сосэки – нелюдимый отшельник[60]. Я знал его как человека преклонных лет, чей удивительный талант был скрыт для многих. Не знаю, как старших, но, когда он был в плохом настроении, меня, младшего, он заводил в тупик. В такие моменты мелькала мысль «так вот он какой, гений». Однажды, ближе к зиме, вечером четверга, он, разговаривая с посетителем, ни с того ни с сего сказал мне, не поворачиваясь: «Принеси сигару». Однако я, к сожалению, и понятия не имел, где находятся сигары. Мне ничего не оставалось, как спросить: «Где они?» Тогда Сосэки, ничего не говоря, неистово (это не преувеличение) двинул подбородком вправо. С замирающим от страха сердцем я посмотрел направо и наконец на столе в углу гостиной обнаружил коробку сигар.
«Затем», «Врата», «Прохожий», «Придорожная трава» – эти и многие другие произведения являются плодом энергии Нацумэ Сосэки. Возможно, он хотел жить просто и изысканно. Вероятно, в какой-то мере он действительно так жил. Но даже в последние годы жизни, о которых мне известно, он был совсем не тем, кого мы привыкли называть литератором и так далее. Более того, до «Света и тьмы» он, безусловно, был еще более суровым. Всякий раз, когда я думаю о нем, прихожу к мысли о том, что даже в преклонном возрасте он как никто другой обладал мощной энергией. Но однажды, когда я спросил у него совета по личному делу, он благосклонно обратился ко мне: «Пойми, я не хочу тебя в ни в чем убедить. Просто представил, что на твоем месте был бы я». На самом деле в тот момент я был еще более обескуражен, чем когда сэнсэй двинул подбородком.
18. Письма Мериме
Когда Мериме прочитал «Мадам Бовари» Флобера, он сказал, что «талант у него есть, но он растрачивает его попусту, потрясая знаменем реализма»[61]. Возможно, «Мадам Бовари» действительно показалась романтику Мериме такой. Однако «Письма к незнакомке» Мериме содержат разные истории. Например, во втором письме, которое он написал из Парижа, встречается такая:
В одном из домов на улице Сент-Оноре жила бедная женщина, никогда не выходившая из крохотной комнатенки под крышей, которую она снимала за три франка в месяц. У нее была двенадцатилетняя дочка – всегда опрятно одетая, замкнутая и молчаливая девочка. Три раза в неделю она выходила из дому среди дня, а возвращалась одна в полночь. Все знали, что она служит фигуранткою в Опере. Как-то раз спускается она к привратнику и просит зажженную свечу. Свечу ей дают. Жена привратника, удивляясь, что девочка не вернулась со свечою, поднялась на чердак и увидела, что женщина лежит мертвая на своем убогом ложе, а девочка старательно сжигает толстую связку писем, вытащенную из большущего сундука. «Матушка умерла нынче ночью и наказала мне сжечь все эти письма, не читая», – сказала девочка. Она так и не узнала настоящего имени своей матери; в целом свете у нее теперь никого нет, и чтобы зарабатывать на жизнь, придется ей и впредь изображать на сцене обезьянок, дьяволят и коршунов.
В связи с этой упомяну одну деревенскую историю, на этот раз изложенную в письме из Канн. «Некоего фермера из окрестностей Грасса нашли мертвым в овраге, куда он ночью свалился или был сброшен. Другой фермер пришел к приятелю моему и заявил, что этого человека убил-де он. „Как? И зачем?“ – „А затем, что он наслал порчу на моих баранов. Тогда я пошел к моему пастуху, и он дал мне три иголки; я бросил их в горшок с кипящей водой и сказал над горшком заклинание, которому он меня выучил. Вот тот и помер в ту самую ночь, когда я поставил горшок на огонь“».
Эти письма были написаны с 1840-го по 1870 год, когда Мериме умер. (Его «Кармен» – сочинение 1844 года.) Может, такая история сама по себе и не роман. Однако в случае развития мотива у нее есть все шансы стать полноценным романом. Не считая Мопассана, замечу, что Филипп создал на основе подобных сюжетов немало красивых произведений. Конечно, это не означает, что мы можем создать нечто «превосходящее современность», по выражению Тёгю[62]. Более того, и эпоха, и жизнь идей, которые руководят нами, длится недолго. Я понял это, когда увидел в собрании писем Мериме неоцененные плоды его труда.
С того момента, как Мериме начал писать незнакомке, он создал много шедевров. Перед смертью он стал протестантом. Это тоже не может не вызывать у меня некоторый интерес, если учесть, что Мериме почитал сверхчеловека до Ницше.
19. Классика
Нельзя написать то, что выходит за рамки общеизвестного. Пожалуй, то же относится и к классической литературе. Профессура, которая пишет литературную критику, всегда упускает из виду этот факт. Вероятно, правда, это относится не только к ним.
