Арман Лану - Здравствуйте, Эмиль Золя!

— По-моему, нет.

— А в дальнейшем?

— Возможно, будут. Должна же Академия время от времени совершать глупости.

Неприязнь между Эрнестом Ренаном и Эмилем Золя стала открытой. Свидетельством этой неприязни является превосходное письмо романиста, которое показывает, настолько серьезно и решительно вел он свою кампанию.

«Париж, 5 апреля 1890 года.

я ознакомился в „Пресс“ с мнением, которое вам угодно было выразить обо мне, и пришел к убеждению, что из-за своей большой занятости вы не смогли просмотреть мои последние романы.

Я не домогаюсь чьих-либо голосов, но мне поистине больно думать, что писатель, обладающий такими высокими достоинствами, высказывается о моей литературной деятельности, основываясь не на собственном мнении, а на той нелепой легенде, которая возникла вокруг моих произведений. Вот почему я позволил себе послать вам три моих романа, которые, на мой взгляд, должны представлять для вас наибольший интерес. Я не льщу себя надеждой, что вы прочитаете их целиком; но я прошу вас, прочитайте на выбор несколько отрывков по двадцать-пятьдесят страниц. И поверьте мне, дело не в Академии, а в том, что я действительно страдаю оттого, что человек столь широкого ума высказывает обо мне суждение, пренебрегая объективной и справедливой оценкой.

Соблаговолите, сударь и дорогой мэтр, принять заверения в моем глубоком к вам уважении.

Это письмо, входящее в коллекцию г-на Альфреда Дюпона, показывает, что Золя оставался верен искусству завоевывать людей злостью. Длинный список знаменитостей, не имевших успеха у Академии, этой старой карги с набережной Конти — Дюма-отец, Теофиль Готье, Альфонс Доде, Гюстав Флобер, Поль-Луи Курье, Оноре Бальзак и другие — не давал ему утешения.

Золя не забывал и о счетах с театром. Он пишет пьесы, но они по-прежнему не имеют успеха, несмотря на то что в театре теперь подвизается его ученик Антуан. Он почти примирился с тем, что успехом пользуются одни лишь инсценировки его романов, и этим невольно дал повод критику Вольфу составить «протокол о невыполнении обязательства величайшим романистом, который, поклявшись изничтожить всех драматических авторов, в решительный час играет у себя дома в безик с Вильямом Бюзнахом». После провала пьесы «Жерминаль» в театре Шателе он устремил свой взор на нечто другое. Если его мощная воля встречает препятствие, которое кажется ему непреодолимым, то он обходит преграду. Его внимание обращается к музыкально-драматическому театру. «Мечта», музыку к которой написал Брюно, вызвала скандал в Опера-Комик: всех шокировал тенор в блузе рабочего и героиня в английском костюме. Золя опережал свое время на десять лет. «Луиза»[146] произведет эту революцию в опере лишь в 1900 году. Более радужные надежды он возлагал на «Осаду мельницы»:

«Ах, я все время думаю об этой французской музыкальной драме. Когда творит такой (властный и всемогущий гений, как Вагнер, то можно не сомневаться, что он окажет колоссальное воздействие на грядущие поколения… У нас с Вагнером есть кое-что общее: мы любим репетиции и не боимся, что опера будет немного затянутой».

Но его не удовлетворяют эти второстепенные победы.

Смерть Мопассана выбила Золя из колеи. Будучи президентом Общества литераторов, он должен был произнести речь у его могилы. Он перечитывает письма красивого Ги. Ему попадается письмо, написанное автором: «Пышки» сразу же после смерти Флобера, вызвавшей тогда многочисленные отклики:

«Не могу вам передать, как много я думаю о Флобере, воспоминания о нем осаждают и преследуют меня. Его мысли возвращаются ко мне беспрестанно, я слышу его голос, вспоминаю его жесты, ежеминутно вижу, как он стоит передо мной в своем широком коричневом халате с воздетыми при разговоре руками. Вокруг меня словно образовалось какое-то безлюдье и пустота, и это только начало страшных разлук, которые потянутся теперь чередой из года в год, унося всех тех, кого мы любим, с кем связаны наши воспоминания, всех, с кем можно побеседовать по душам о самых интимных вещах. Такие удары умерщвляют наш дух и вносят постоянные страдания во все наши мысли…»

Подавленный горем, удрученный, ворчливо-хмурый Золя видит, что жизнь продолжается: умер Мопассан, а для Жюля Гюре это лишь повод обратиться с вопросом к четырем оставшимся в живых авторам сборника «Меданские вечера» по поводу музыкальной драмы «Осада мельницы»: «Не огорчило и не оскорбило ли вас слегка то обстоятельство, что рассказ, послуживший когда-то знаменем, манифестом реалистической школы, был принесен в жертву закосневшим канонам музыкально-драматического театра, где ставятся вещи, литературные достоинства которых весьма сомнительны?»

Гюисманс, (Который в ту пору уже разошелся с Золя, холодно отвечает, что любовно-авантюрный и героический сюжет «Осады мельницы», влюбленная героиня, офицер и сама мельница — все это как нельзя лучше подходило для комической оперы. И это действительно так. Энник выразил свое сожаление, он против того, чтобы такой рассказ низводился до какой-то мелодрамы. Сеар, который все более и более отдаляется от Золя, считает вполне естественным, что натурализм стремится к музыке, подобно тому как в свое время он стремился к живописи. При этом Сеар заметил язвительно:

«Золя — это Сикст V, тот папа, который прикидывался невеждой и калекой, поскольку ему это было выгодно, и который вдруг далеко отбросил свои костыли. Для меня лично нынешний Золя в Опера-Комик — это совершенно тот же Золя, который в 1868 году написал „Терезу Ракен“. Просмотрите все его произведения: слово „завоевание“ встречается в них сплошь и рядом, и если уж он отправился в Опера-Комик, то, вне всякого сомнения, для того, чтобы еще раз стать завоевателем».

Затем Гюре обратился к Золя: не угодно ли будет ему ответить на его вопрос.

«Боже мой, отвечать! Копаться в ящиках со старыми письмами, хранящими дружескую любовь, тревожить священный прах умерших! О нет! Мое сердце обливается кровью! У моих старых друзей по сборнику „Меданские вечера“ очень большой талант, которым я восхищаюсь. Я их сильно любил и по-прежнему сильно люблю. С сердечным приветом».

Но он чувствовал себя немного уязвленным.

«Они противопоставляют музыке Брюно свою собственную музыку! — замечает Ажальбер. — Все верноподданные меданцы взбунтовались против г-на Золя». Это был распад Меданской группы, притом значительно более глубокий, чем тот, о котором говорилось в «Манифесте пяти». Натурализм окончательно прекратил свое существование.