Петр Горелик - По теченью и против теченья… (Борис Слуцкий: жизнь и творчество)

Зал ахнул: ну и ну! А Иосиф, стихотворение дочитавши, улыбается и говорит:

— Мои любимые стихи у моего любимого Слуцкого. — А мне незаметно и весело улыбается, даже чуть подмигивая (дескать, здорово у нас с вами получилось, хоть и не сговаривались, да?).

Зал разражается овацией.

Так я вытеснила обиду и перестала бояться Иосифа Бродского.

…А стихи Бориса Слуцкого кончались так:

Еще вчера она бежала,Заламывая руки в страхе,Еще вчера она лежалаПочти что на десятой плахе.И вот она романы крутитИ наглым хохотом хохочет.А то, что было,то, что будет, —про это знать она не хочет»[329].

В раннем своем стихотворении, посвященном Борису Слуцкому, «Лучше всего спалось на Савеловском…», Бродский описал «угловатую планету». Много позже Слуцкий в стихотворении «Угловатая родина» как бы возражал Бродскому. Да и стихотворение «На окраинах города и государства…», по всей видимости, уважительное возражение строчкам из «Послания Плинию» Бродского: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря»…

На окраинах города и государстваВсе жесточе и проще.Вот пастух. Это — пастбище. Это — паства.Денег нет на занавеси и покровы.Занавеска в окне.Вот и все, чем прикрыта судьба.Очевидные, словно под микроскопом микробы,Уползают из колыбели в гроба.На расправу скорее окраина. И на дружбу.Мало кто отправляется там на службу.На работу идут. На ближайший завод.И антенны на крышах.И кресты близлежащего кладбищаИ столбы телеграфныеСоздают вертикали окраиныПечалящие и радующие,Но идущие вверх.

Кажется, Слуцкий еще дважды помянул своего младшего современника, не называя его прямо по имени. Но адресат послания расшифровывается без особого труда.

Увидимся ли когда-нибудь?Земля слишком велика,А мы с Вами слишком заняты,Расстанемся на века.

В какой-нибудь энциклопедииПохожесть фамилий сведетТвое соловьиное пениеИ мой бытовой оборот.

А в чьих-нибудь воспоминаниях,В соседних упоминанияхВас и меня помянутИ в перечнях перечтут.

«Земля слишком велика», — значит, речь идет об отъезде, об эмиграции, что было для советского человека — расставанием на века. «Похожесть фамилий» — фамилии, кончающиеся на — цкий и — ский, — польско-еврейские фамилии. К тому же Броды и Слуцк — города из черты еврейской оседлости. Так что «какая-нибудь энциклопедия» вполне может быть энциклопедией русской поэзии XX века. «Соловьиное пение» так же подходит к самозабвенному, захлебчивому чтению своих стихов Бродским, как «деловой оборот» — к спокойному, беспафосному чтению своих стихов Слуцким. «Вы» — свидетельство не близких, но уважительных отношений, а появившееся в тексте «ты» — свидетельство признания поэтического дара. С малознакомым человеком говорят на «вы», но поэту можно говорить «ты».

А второе, еще более таинственное стихотворение — «Случай».

«Случай» — устойчивый образ в поэзии Слуцкого.

… Где-то между звездами и намиСлучай плыл и лично все решалИ собственноручно совершал.Где-то между тучами и снами.

У Слуцкого есть стихотворение «О стихах на случай», есть даже «Ода случаю». Но то стихотворение, о котором пойдет речь, совсем не ода — да и случай, нельзя сказать, чтобы совсем уж случай.

Этот случай спланирован в крупных штабахи продуман — в последствиях и масштабах,и поэтому дело твое — табак.Уходи, пока цел.

Стихотворение написано в конце шестидесятых. К кому оно обращено? Может быть, Слуцкий вспомнил о «глухом угле времени», 1952 годе, когда готовилась казнь «врачей-убийц» и всенародное возмущение во всех городах? Слуцкий никогда не забывал такого рода «случаи». Он помнил, что аппарат остался прежним, и тридцать седьмой вместе с пятьдесят вторым могут повториться. Владимир Огнев вспоминал, что поэт рассказывал ему о своих снах, в которых его арестовывают. Однако стихотворение не обращено в прошлое. Более того, оно не обращено и к самому себе: оно обращено к другому. К тому, кому дают страшный, неприятный, жестокий, но единственно спасительный совет — нарочито грубо, резко, чтобы не услышать слова благодарности.

Этот случай случится, что б ни случилось,и поэтому не полагайся на милостьдобродушной доселе судьбы. Уходи.Я сказал, что ждет тебя впереди.

В 1952 году Слуцкому «уходить» было некуда. Он это прекрасно понимал и записал в мемуарном очерке о том времени: «Надежд не было. И не только ближних, что было понятно, но и отдаленных. О светлом будущем не думалось. Предполагалось, что будущего у меня и у людей моего круга не будет никакого». В стихах про «Случай» надежда просвечивает — жуткая надежда на бегство, уход, пусть и в тартарары, но… уход.

Уходи, пока цел.Забирай все манатки.Измени свою цель.Постригайся в монахи.Сгинь, рассейся, беги, пропади!Уходи!

У Слуцкого осталось немало друзей в правоохранительных органах — хоть он и не сдал экзамен на юриста, но в Московском юридическом институте учился так же исправно, как и в Литературном. После XX съезда ему показали донос на него же, начинающийся словами: «Широко известен в узких кругах…» Вполне могли намекнуть в конце шестидесятых, что жизни парню, пишущему стихи и уже отсидевшему (не до конца) срок за тунеядство, здесь не будет. Ему лучше уйти, бежать, постричься в монахи, эмигрировать. Да Слуцкий и сам мог понять, что «случай» Бродского вовсе не случай, а спланированная политика.

Исключений из правила этого нету.Закатись, как в невидную щелку — монета,зарасти, как тропа, затеряйся в толпе,вот и все, что советовать можно тебе.

Всего три слова (но зато каких!) свидетельствуют: стихотворение обращено к поэту, и к поэту очень большому. Снова перетолкованная, измененная, хрестоматийная цитата, на которые Слуцкий был мастер: «Ко мне не зарастет народная тропа…»

Сопоставляя Слуцкого и Бродского, хотелось бы ввести в этот парный портрет и Сергея Довлатова. «Парность» имен Бродского и Довлатова прочно вошла в сознание читателей и критиков. Сопоставление же поэта Слуцкого и прозаика Сергея Довлатова не должно удивлять читателя: оно оправдывается и сходством судьбы, и, особенно, пересечениями поэтики этих двух ставших очень известными писателей середины XX века.