Святослав Рыбас - Красавица и генералы

3

В сентябре снова пришли на хутор немцы. Видно, наросло за лето то, надо было подрезать, чтоб не зажирели. К той поре уже убрали и ячмень, и пшеницу, только лан кукурузы еще стоял, добирая последнего солнца. Немцев было четверо на двух арбах, все пожилые, с винтовками, мирные на вид. Взяли летошнюю телку, десяток мешков зерна, всех выросших тельных петушков. На этот раз никто им не перечил. Надо было терпеть, и терпели, не имея силы возразить.

Один из немцев вытащил из колодца воды и напился прямо из ведра. Хведоровна кинулась было к нему, но потом отвернулась. И было бы чем стрелять, и рука бы не дрогнула. Да приходилось смиряться. Гни ниже голову, не смотри, как валят крыжом мешки, не слушай, как бьются попарно связанные белые кочетки, скорби о бессильном отечестве!

Виктор не мог защитить, нужна была держава, могучая сила, чтобы возвысилась и над Красновым, и над добровольцами, и над краснюками. А появись они здесь, кого бы стали бить первым делом? Друг друга.

И такая ненависть ко всем им, разорителям, взяла его, что он заплакал от горя.

После ухода разбойников на хуторе настала мертвая тишина, будто пришел смертный час, и никто не мог пошевелиться ради хозяйства. Зачем? Все равно придут и отнимут.

А как жить дальше? Привыкнуть?

Ответа никто не знал. Павла стала оттирать песком ведро на "журавле". Петрусик потащил из стодоли к летовке охапку соломы, понимая, что обед все равно будут готовить.

Наступила поздняя осень. Доцветали под галереей ярко-желтые кучерявые вдовушки, сад почернел, степь за левадой подернулась буро-серым. Пахло сырой землей и грибами.

Макарий сидел у крыльца, прислушивался к нарождавшейся после затишья жизни и чувствовал успокоение. Враги ушли, хутор снова уцелел.

Подняв голову к теплому свету, Макарий привычно глядел на темное солнце и вспоминал, сколько здесь миновало горя. Вот он поет, спасая родной угол. Вот Виктор приводит милиционеров. Вот Нина, потеряв все, спасается вместе с Петрусиком... И воспоминания ширились, захватывали все дальше и дальше, и вот Макарий снова летит на "Ньюпоре" навстречу своему последнему "Альбатросу". В глазах началась сильная резь. Он увидел огненный круг и вскрикнул от боли, схватившись за голову.

- Ой, дитятко, шо с тобой?-закричала Хведоровна.

- Глаза! - простонал Макарий. - Печет.

Его глаза превратились в горящие угли, и огонь охватил весь мозг.

Хведоровна попробовала оторвать его руку. Огонь вспыхнул еще нестерпимее. Она прижала его голову к своему большому животу, стала сзывать всех.

Макарий затих под ее защитой, и огненный круг немного пригас. Спасительная темнота снова охватывала его.

- Братка, что с тобой?-услышал он голос Виктора.

- Это солнце, - сказал Макарий.

- Ты видел солнце?

- Кажется, видел.

- А ну давай, братка! - Виктор крепко взял голову Макария и повернул ее к солнцу. - Смотри!

Сквозь веки снова ударила жгучая боль. Он вскинул руки к глазам, защищаясь от пробившегося света.

Хведоровна завязала Макарию глаза, утешающе бормоча, как ребенку:

- Макарушка, золотце... Зараз пройдеть...

Лишь ночью он снял повязку, вышел во двор и снова посмотрел вверх. Над ним было небо, мерцали звезды, будто ласково вглядывался в него Господь. "Боже! - подумал Макарий. - Боже, ты спасаешь меня..."

Зрение вернулось к нему. Он не верил своим ожившим глазам и разглядывал каждую мелочь, попадавшую под руку. Господь заново показывал ему красоту земли, но к радости с первой же минуты пристала печаль.

Да, и облака, и цветы, и деревья, и мокрый плетень, и стелющийся над летовкой дым, и страшный степной простор, наполнявший ликованием душу, - все это вернулось Макарию, только не вернулись его родные, они стали другими. Старость и неуверенность мучили их. Даже брат, маленький Витя, теперь закаменел, в нем было отчетливо видно, что он побывал на войне.

Война горевала и выглядывала отовсюду, угнездившись в людях. И Павла испуганно смотрела на него. Он сбрил бороду, стал молодым, а она осталась такой, как была всегда. После первого потрясения Павла простодушно приписала чудо своему уходу за Макарием. "Это я спасла, обогревала, ласкала! говорили ее карие очи, следившие за ним. - Что ж ты не смотришь в мою сторону?"

А Макарий вправду не смотрел. Он мечтал взяться левой рукой за рукоятку "газа" и улететь.

Нина принесла весть, что немцы капитулировали на Западном фронте, у них революция, и они убираются восвояси. Да, союзники им наконец вложили, и будь с ними Россия, то, кто знает, может, получила бы проливы и Константинополь, избавилась от усобиц. "Покрыты костями Карпатские горы, озера Мазурские кровью красны..."

Нина подняла руку и провела пальцами по виску Макария, улыбаясь его прозрению, забыв о Германии и войне. Но эта зеленоглазая женщина, с твердым взглядом, гладкой прической, крепкой грудью, вызывала в нем любопытство только потому, что она была похожа на прежнюю Нину. Это она организовала рудник, договорилась с Вавилоном разных людей, цапнула брата? Бог с ней.

Но что за силы вольются в каменноугольный бассейн, когда уйдут немцы? Вот вопрос. Ты говоришь, Нина, что в Екатеринодаре с августа добровольцы и их поддерживают союзники?

Павла сбросила с конторки несколько тарелок, не желая, чтобы он долго беседовал с Ниной.

- Сказылась?! - воскликнулаХведоровна.

- Ой, мама! - насмешливо ответила Павла - Шо це буде?

- Не мешай нам, Павла, - сказал Макарий. - Скоро война к нам придет, а ты тут лезешь с глупостями.

Однако им ли Павлу остановить? Надеяться ей не на что, разве на то, что ему снова отшибет зрение и он сделается беспомощен. Из почти полнокровной хозяйки она опять превратилась в работницу.

- Чим же я тебе не вгодыла? - спросила она. - Чего ты вид мэнэ за войну стал хвататься?

- Чертова баба? Говори, да не заговаривайся! - крикнул Макарий.

Нина неопределенно улыбнулась. Она, конечно, все знала. И спокойно смотрела на простодушную Павлу, как будто она была корова или лошадь.

Павла стала собирать черепки. Бубнила, что пусть она чертова баба, но свое дитя не бросала, никого не предавала, с немцами не водилась.

Нина вышла из горницы. Хведоровна согнулась рядом с Павлой, упершись левой рукой в колено. Анна Дионисовна осталась сидеть за столом, но укоризненно качала головой.

Макария осуждали. У них была своя жизнь, он ее не видел и вольно или невольно разрушал, отойдя от Павлы.

Но Макарий уже не хотел жить с ней.

И так же, как уход немцев должен был привести к тому, что на их место непременно должна была ворваться одна из двух сил, либо добровольцы, либо красные, точно так же пробуждение Макария должно было вызвать к неведомым изменениям. Макарий мог погибнуть, ибо стал годным к войне, а хутор мог лишиться последней опоры - чужой работящей Павлы. И ничего хорошего пока что не ждали.