Илья Вергасов - Крымские тетради

Штаб Северского резко отличается от нашего. Прежде всего, все в нем были сыты, жили в тепле - в лесной сторожке Нижний Аппалах, топили печи, спали в нижнем белье, пели песни.

Это не в укор ему, Северскому, а к тому, что я и Домнин были ошеломлены, увидев все это. Ну, например, стол, покрытый скатертью, хлеб настоящий хлеб!

Нас встретили по-братски, обрадовались, особенно Никаноров.

Увидел нас - ахнул:

- Вывели-таки отряды!

- Общипанными, - улыбнулся Домнин.

- Хлебнули, видать, горя. Так, товарищ? - Северский крепко пожал мне руку. - Надо было ошибку Красникова исправлять сразу же... А вы подзадержались там...

- Не считаю, что напрасно, товарищ замкомандующего. - Нервы у меня как оголенный электрический провод. Коснись - искра.

- Потом, потом, - мягко говорит Никаноров, тянет меня к столу.

- Ничего, злее будем, - отшучиваюсь я.

- Да уж дальше некуда. Из вас зло и так прет. Посмотрите-ка на себя. Северский, смеясь, подал мне зеркало.

- Сколько вам лет? Наверное, пятый десяток меняете, - посочувствовал мне Никаноров.

Я сказал, что мне еще далеко до тридцати.

- Отношения потом выясним. - Северский посмотрел на входную дверь. Фомин!

Входит стройный моряк, готовый в огонь, в воду, к черту на рога только прикажи.

Каблуками щелк, глаза на командира:

- Есть Фомин!

- Братию в баню, да по-нашенски.

Неправду говорят, что в тяжелой обстановке не бывает счастливых минут. Мы, по крайней мере, от всей души наслаждались баней.

После бани нас ждал накрытый стол.

- За выход из кольца врага, за новые, боевые успехи! - Северский поднял стопку и молодцевато опрокинул. - Поход ваш похлестче ледяного марша Каледина. Исторический!

- Мраморные обелиски потом, - остановил его Никаноров, повернулся лицом ко мне и к Домнину: - Севастопольские партизаны совершили подвиг, но... Не мне вас напутствовать, а по-дружески скажу. По-дружески, Виктор, хлопнул Домнина по плечу. - Вот сейчас ударите по врагу поближе к фронту это и будет высшая награда за пережитое, лучашая память погибшим. Ну, хлопцы, за победу!

У меня запершило что-то в горле.

Северский вдруг расщедрился:

- Выделяю двух коров, два пуда соли. Действуй, братия.

Междуречье Кача - Писара - Донга - дикий край Крымского заповедника. Головокружительные скалы, древний лес, сейчас молодящийся набухающими почками, шумные потоки горных рек, недосягаемые кручи.

Непонятная, непривычная тишина.

Странно мы чувствуем себя в большом лесу, настороженно прислушиваемся к глухой тишине и чего-то ждем.

Проходят еще одни сутки, начинаем медленно осваиваться с местностью; а тут Севастопольский участок ожил или слышимость стала лучше, но с запада доходят до нас звуки разрывов и даже отдельные пулеметные трели. Это нас возвращает к испытанному.

Но есть еще одно чувство: удалившись от фронта, мы будто покинули близкого человека, который очень нуждается в нас.

В первые же дни Севастопольский отряд совершил нападение и уничтожил гарнизон в деревне Стиля. За севастопольцами пошли другие наши отряды. После всего пройденного, испытанного, пережитого людям казалось, что ничего не страшно. Главным образом этим можно объяснить проявившуюся в первые дни боевую активность района.

Группа партизан Севастопольского отряда на десять дней ушла ближе к фронту, чтобы отомстить врагу за товарищей, за раненых.

Дед Кравченко и тут с ходу нашел себя, вернулся из разведки, доложил: "В Ялте отдыхают эсэсовцы".

Черников с десятью партизанами спустился на Южный берег.

На побережье была уже весна. Ослепительно сверкало солнце. Выдвинувшись далеко в море, темнело исполинское туловище Медведь-горы. Через несколько дней эта группа вернулась благополучно, с трофеями. В первую минуту мы даже растерялись, пораженные необычным видом наших партизан: они стояли в строю в немецких, мышиного цвета шинелях, в сапогах, в пилотках с наушниками.

Путаясь с непривычки в длинной шинели, ко мне подошел бородач и, пытаясь доложить по форме, громко выкрикнул:

- Товарыш начальник Пьятого району! Товарыш командыр! Фу, заплутався... 3 задания прыйшлы, побыв фашистов цилых симнадцать штук...

От деда пахло тонкими духами.

- Фашисты, видать, холеные?

- А як же? Оцэ вам подаруночек, - Кравченко достал из кармана флакон.

Большой путь совершили эти духи. Думал ли француз фабрикант, что его парижская продукция окажется в кармане старого лесника и хозяина крымских лесов Федора Даниловича Кравченко?

Группа Черникова уничтожила немцев из особой команды тайной полевой жандармерии. Той самой, которая участвовала в карательных операциях в районе Чайного домика.

Партизаны принесли два офицерских удостоверения, четырнадцать железных крестов, пятнадцать автоматов, семь пистолетов, двенадцать пар сапог, десять комплектов обмундирования, а главное - карту карательных операций на яйле.

В лесу становилось теплее. Под соснами снег сошел, стало сухо. Немного ниже нашей стоянки, под горой Демир-Капу уже виднелись черные пятна талой земли.

Однажды вечером к нам пришел Иван Максимович Бортников. Он был все такой же, разве усы стали длиннее да под глазами углубились складки.

Я усадил своего старого командира рядом с собой, с радостью жал его костлявую руку.

- Что нового, Иван Максимович?

- Вот читай, там и есть новое, - он передал мне приказ командующего.

Отряды Пятого района вливались в Четвертый. Мокроусов назначал меня командиром объединенного района.

- А комиссар? - сразу вырвалось у меня.

- В другой бумажке сказано.

Мартынов - комиссар Центрального штаба - отзывал Виктора Никитовича Домнина в свое распоряжение.

Новость меня опечалила. Сжился, сработался, сдружился я с Домниным.

С болью прощались с Виктором Домниным и другие партизаны. По такому случаю мы зарезали трофейную овцу. На столе стояли ром, вино - трофеи, принесенные партизанами из последних рейдов.

Дед Кравченко сидел рядом с комиссаром. Повеселевший от рома, он что-то рассказывал.

- А здорово врешь, дед! - подзадоривали его ребята.

- А як же! Бильше всьего брэшуть на вийни и на охоти. А я вроди и военный и вроди - охотнык. Так мэни и брэхать до утра...

Потом пели. Комиссар читал стихи. Хорошо читал! С каким наслаждением слушали мы Пушкина, Лермонтова! Дед от удовольствия покряхтывал. Когда же Домнин прочел строки:

...Кто вынес голод, видел смерть и не погиб нигде,

Тот знает сладость сухаря, размокшего в воде,

Тот знает каждой вещи срок, тот чувствует впотьмах

И каждый воздуха глоток, и каждой ветки взмах...

дед даже привстал, воскликнул:

- Цэ ж про нас!

Ушел Виктор в далекие восточные леса - там теперь Центральный штаб.