Виктор Еремин - Тайны смерти русских писателей

Не правда ли очень сентиментально? В духе своего времени. Если бы не одно но… Сохранилась жутковатая картина Роберта Константиновича Шведе (1806–1871) «Лермонтов на смертном одре», где покойный изображен с отпавшей нижней челюстью! Сделанная этим же художником карандашная зарисовка еще ужаснее — картина несколько смягчила зрелище. Те, кому доводилось сталкиваться со смертью человека, знают, что одно из первых дел, которое совершается в отношении умершего, — это подвязывают или каким-либо иным способом закрепляют ему нижнюю челюсть, чтобы покойный не лежал в гробу с открытым ртом. Вывод может быть один: до наступления трупного окоченения до Лермонтова никому не было никакого дела.

И тогда великую достоверность приобретает «Сообщение…» Л. А. Сидери. К нему следует добавить выводы Н. П. Раевского, принимавшего участие в обмывании покойного, Раевский по характеру ранения полагал, что пуля не задела сердце Михаила Юрьевича, а следовательно, он жил еще несколько часов.

К прямо противоположному выводу пришел лекарь Пятигорского военного госпиталя, титулярный советник И. Е. Барклай-де-Толли[242] (1811–1879). Именно он был назначен судебно-медицинским экспертом для осмотра тела погибшего и выдал два свидетельства о смерти Лермонтова — 16 и 17 июля. На основании наружного осмотра трупа Барклай-де-Толли пришел к выводу, что пуля попала прямо в сердце и поэт умер мгновенно. Именно последняя версия более всего устроила официальное лермонтоведение.

Отметить необходимо иное. В российской армии имелось особое Наставление по порядку обследования огнестрельных ранений. Там, в частности, указывалось, что «должно исследовать, одною ли пулей произведена рана или несколькими, крупною ли или мелкою дробью. Когда рана сквозная, то определить, где вход и где выход, какое направление имеет рана, какие именно части повреждены и не найдены ли в оной пули, дробь, пыж, часть одежды, костные обломки и т. п…. Необходимо нужно всегда вскрывать, по крайней мере, три главные полости человеческого тела и описывать все то, что найдено будет замечания достойным». Как видим, наставление Барклаем-де-Толли исполнено не было, но никаких нареканий ему за это со стороны начальства не последовало!

17 июля 1841 г., ближе к вечеру, состоялись похороны. Организовывал их Столыпин (Монго). Поскольку «окостенелые члены трудно было распрямить; сведенных же рук расправить так и не удалось, и их покрыли простыней»[243], остается открытым вопрос: в гробу покойному сломали челюсть, чтобы закрыть рот, или так и похоронили, как он изображен на картине Шведе?

Пришли почти все жители Пятигорска и окрестностей, в том числе все светское общество и офицерство. Лорер же описал проводы Лермонтова: «На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов, волею и неволею, служил в продолжение короткой жизни, явились почтить последней почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов[244] был представителем от Нижегородского драгунского полка, я от Тенгинского пехотного; Тиран[245] от Лейб-гусарского и А. И. Арнольди[246] — от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли мы гроб из дому и донесли до уединенной могилы кладбища, на покатости Машука. По закону, священник отказывался было сопровождать останки поэта, но сдался, и похороны совершены были со всеми обрядами христианскими и воинскими. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезою на глазах горсть земли, и все было кончено».

Лорер не знал подводных течений, завихрившихся вокруг погребения поэта.

По закону человек, погибший на дуэли, приравнивался к самоубийце. Поэтому священнослужители отказались хоронить Михаила Юрьевича по христианскому обряду без разрешения властей.

С просьбой об отпевании обратились к настоятелю местной Скорбященской (во имя иконы Божией Матери Всех Скорбящих Радости) церкви отцу Павлу Александровскому. Тот, казалось, был не против. Однако вмешался второй священник церкви Василий Эрастов. В конце концов, Лермонтову было отказано в отпевании в церкви — Эрастов тайком утащил ключи от храма и скрылся. Позднее он обратился в высшие церковные инстанции с тем, чтобы привлечь Александровского к суду за отпевание Лермонтова на дому. Тяжба длилась 13 лет!

Глава военной и гражданской администрации Пятигорска полковник Василий Иванович Ильяшенков (годы жизни неизвестны) с великим трудом и с помощью А. С. Траскина согласился похоронить поэта под свою ответственность и признал его смерть не самоубийством. Начальство в целом пришло к выводу, что Лермонтов может быть погребен «так точно, как в подобном случае камер-юнкер Александр Сергеев Пушкин отпет был в церкви конюшень Императорского двора в присутствии всего города». Отец Павел под конец принял решение вместо «погребения по чиноположению церковному» ограничиться «препровождением тела до склепа с пропетием песни «Святый Боже»».

Однако и решения пятигорских властей, и ограничения Александровского не воздействовали на духовные власти. Следственная комиссия Кавказской духовной консистории посчитала отца Павла Александровского виновным в том, что он провожал гроб с телом Лермонтова, «яко добровольного самоубийцу, в церковном облачении с подобающею честию» и наложила на него штраф «в пользу бедных духовного звания в размере 25 руб. ассигнациями». В декабре 1843 г. деньги были взысканы с виновного.

В день погребения Н. С. Мартынов обратился к В. И. Ильяшенкову с прошением: «Для облегчения моей преступной скорбящей души, позвольте мне проститься с телом моего лучшего друга и товарища». Комендант пришел в ужас, но испросил ответа у начальства. A.C. Траскин дал категорический отказ, он опасался, что Мартынова изобьют прямо у гроба, так обозленно были настроены против него в городе.

Вот некоторые свидетельства очевидцев, характеризующие тогдашнее положение Мартынова. «Теперь 6-й день после печального события, но ропот не умолкает, явно требуют предать виновного всей строгости закона, как подлого убийцу». «Плац-майору Унтилову приходилось еще накануне несколько раз выходить из квартиры Лермонтова к собравшимся на двсре и на улице, успокаивать и говорить, что это не убийство, а честный поединок. Были горячие головы, которые выражали желание мстить за убийство и вызвать Мартынова».

На следующий вечер после похорон, 18 июля, состоялся отложенный по причине грозы 15 июля бал князя Голицына в «казенном саду». Большинство дамочек, в их числе и Верзилины, тяжко «страдавших» и проливших немало слез по великому поэту, отменно повеселились и натанцевались до упаду. При этом всем им было «как-то не по себе»[247].