Вячеслав Козляков - Борис Годунов. Трагедия о добром царе

Особую любовь царя Бориса Федоровича к своему сыну приметили английские дипломаты. Они писали, что Борис Годунов постоянно «хотел иметь его у себя перед глазами»: «Государем он был настолько же, насколько и отцом: все его речи, намерения, наблюдения, происки, решения и действия, казалось, имели в виду только жизнь его возлюбленного сына, без которого он никогда ничего не обсуждал, ничего не предпринимал и даже не молился». Борис охотно пускался в рассуждения об отцовской любви и власти; среди иноземцев ходил рассказ о том, как он ответил на предложение дать отдых царевичу Федору от многих государственных дел, которыми его не по летам нагружали: «Один сын, все равно, что ни одного сына; нет, я убежден, что и три сына были бы для меня в полсына, но имей я шестеро сыновей, тогда я смело сказал бы, что у меня есть сын. А теперь как я могу хоть на один миг с ним расстаться, когда я не уверен, что в этот миг он не перестанет быть моим?»[694]

Дети царя Бориса Федоровича — царевич Федор и царевна Ксения — должны были и в самом деле радовать своего отца. Правда, о их тогдашней жизни сведений совсем немного; рассказать что-либо, помимо известных фактов участия младшего Годунова, по воле своего отца, в государственных делах, вряд ли получится. Известно, что Борис стремился окружить детей заботой, брал с собой в поездки на богомолье в разные монастыри, где они делали свои вклады, отмечал особым царским столом «царевнины именины» (24 января)[695]. О Федоре и Ксении мы больше узнаем из того, что случилось с ними позднее, перенося это знание на восприятие их детских и отроческих лет. Так, одна из самых ярких деталей, связанных с биографией Ксении Годуновой, — составленный ею «Плач», в котором она грустит о своей доле после смерти отца; но текст этот всего лишь приписан ей, хотя запись «песни» дочери Годунова сделана еще при жизни монахини Ольги (с этим именем Ксения-«Оксинья» постриглась в монашество). «Плач» Ксении Годуновой впервые был записан для англичанина Ричарда Джемса на Русском Севере в 1619–1620 годах:

А сплачетца на Москве Царевна,Борисова дочь Годунова:Ино Боже, Спас милосердой!за что наше царьство загибло,за батюшково ли согрешенье,за матушкино ли немоленье?[696]

С именем царевича Федора Борисовича обычно связывают создание чертежа Москвы. Всем памятна сцена из исторической драмы А. С. Пушкина, который использовал этот благодарный сюжет:

Царь:

А ты, мой сын, чем занят? Это что?

Феодор:

Чертеж земли московской; наше царствоИз края в край. Вот видишь: тут Москва,Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море,Вот пермские дремучие леса,А вот Сибирь.

Царь:

А это что такоеУзором здесь виется?

Феодор:

Это Волга.

Царь:

Как хорошо! Вот сладкий плод ученья!Как с облаков ты можешь обозретьВсё царство вдруг: границы, грады, реки.

Приходится констатировать, однако, что перед нами еще один пример большей силы воздействия художественного образа на восприятие истории. Многие историки не избежали обаяния этой легенды (и автор этих строк в том числе). Известный знаток истории Москвы С. К. Богоявленский писал: «Нет никаких оснований заподазривать правильность утверждения, что план Москвы был составлен при Борисе Годунове при участии его сына Федора». Но в обоснование этой мысли он мог привести только восторженные отзывы о талантах царевича Федора Борисовича современников — князя Хворостинина и князя Катырева-Ростовского (оба они писали, в частности, о его «книжном почитании»)[697]. Источником старинного заблуждения, как объяснил В. С. Кусов, является публикация перевода карты Русского государства голландским картографом Г. Гесселем в 1613 году (русский оригинал утрачен). Одним из ее элементов была карта Москвы, в подписи к которой читаются слова «Ad Architypum Foederi Borissowitsi», то есть: «По распоряжению Федора Борисовича». Эта карта воспроизводилась позднее и в других изданиях, в том числе в обратном переводе П. А. Дейриарда в пушкинские времена[698]. Думать о Федоре Годунове как об авторе всей карты позволяла и другая, латинская, подпись в картуше ко всей карте «Tabula Russiae ex autographo, quod delineandum curavit Foeder filius Tsaris Boris…», которую можно перевести как: «Карта России по оригиналу, который начертить озаботился Федор, сын царя Бориса…»[699] Вероятнее всего речь шла о какой-то работе русских картографов, возможно, законченной в недолгое правление царя Федора Борисовича.

Но историческая память вряд ли случайно наградила детей Годунова добродетельными чертами. Их жалеют не только из-за мученической судьбы. На царевича Федора Годунова не переносили тех грехов и преступлений, которые связывали с именем его отца. Напротив, окружающие могли надеяться на лучшее продолжение, которое могло быть у Московского царства, все дальше уходившего от времен тирании Грозного. Князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский в превосходных степенях писал о Федоре и Ксении Годуновых: «Царевич Федор, сын царя Бориса, отроча зело чюдно, благолепием цветущи, яко цвет дивный… Научен же бе от отца своего книжному почитанию, во ответех дивен и сладкоречив велми; пустошное же и гнило слово никогда же изо уст его исхождаше; о вере же и о поучении книжном со усердием прилежаше». О сестре же его говорится, что была она «отроковица чюдного домышления». Красота Ксении Годуновой описана так, как мог описать ее лишь тот, кто видел царевну: «…зелною красотою лепа, бела велми, ягодами румянна, червлена губами, очи имея черны велики, светлостию блистаяся; когда же в жалости слезы изо очию испущаше, тогда наипаче светлостию зелною блисташе». Упоминается и о талантах царевны, которая была «писанию книжному навычна» и «гласы воспеваемыя любляше и песни духовныя любезне слышати любляше»[700].

Все в одночасье изменилось для Бориса Годунова и его семьи, когда в Москве 15 октября 1604 года получили точные сведения о начавшемся походе самозваного царевича Дмитрия в Московское государство. Кроме этого, в миру появились подметные послания с «листом» Лжедмитрия I, отправленным Борису Годунову (одна из копий этого документа сохранилась в составе так называемых «татищевских известий»). Самозванец обвинял Годунова в похищении царства и напоминал ему о возмездии за кровавые дела: расправу с политическими противниками, покушение на его, царевича Дмитрия Ивановича, жизнь, спасенную доктором Симеоном, поджоги и наведение крымского хана на Москву, ослепление царя Симеона Бекбулатовича и проявленную уже по воцарении жестокость к Романовым, Черкасским и Шуйским[701]. Как записали английские послы, в Москве «были получены столь тревожные вести», что все остальные дела были «оставлены без внимания, кроме принятия решения по поводу наступившей опасности». Появление претендента, говорившего о «наследственных правах» на престол, «привело в сильную тревогу государя и все царство», как писал анонимный автор описания посольства Томаса Смита. Он отмечал немедленно возникшие «бесчисленные россказни», обсуждение которых «волновало все слои общества». Даже английский посол испугался хода событий; «в страхе находились сам царь и правительство, хотя и надеявшиеся, что удастся убедить народ, что все это один дерзкий обман»[702]. Вскоре в Смоленске возникло дело по извету о том, что «посадские люди ужеснулись, и меж себя, ходя, и неведомо что шепчут». Природа этого вселенского страха была разной. Кто-то, как в Смоленске, боялся, что снова не будет хлеба, поскольку «комаричане мужики смутилися и заворовали»[703]. Но были и совсем иные, иррациональные, объяснения успехов самозванца. Нужно вспомнить, что в Москве Григория Отрепьева считали «чернокнижником». Автор Хронографа записал, что в царствование Годунова вели борьбу со всякими волхвами (вспомним, что именно на этом было основано обвинение Романовых): «зане же в то время царь сыскивал звездочетцев накрепко, и всяких волхвов до конца изводил, глаголют бо о нем (Григории Отрепьеве. — В. К.), яко тоя же ради вины из за порук уйде он в Литву». Откуда бы ни явилось это зло, оно, по образному сравнению автора Хронографа, встало «облаком» над головою царя Бориса, и именно из него возгремел «скрежет смертный»[704].