Александр Ба­бо­ре­ко - Бунин. Жизнеописание

Насколько эта мысль существенна, видно из того, что последнюю фразу Бунин отметил на полях журнала. Отметил он и слова о том, что в «Митиной любви» он впервые изображает «трагедию человеческого духа», и в этом «заключается то совсем новое, что дал нам Бунин своим последним романом, не меняя внешних приемов творчества или, вернее, оставаясь верным своей художественной природе, Бунин подошел к описанию любви и гибели своего Мити существенно иначе, чем подходил к своим темам раньше».

Критик далее пишет: «Нет сомнения, что главное в „Митиной любви“ не изображение того, что бывает, но художественно, до конца, слитое с этим изображением исследование трагической несбыточности во всех бываниях нашей любви, ее подлинного бытия»; «с невероятною, потрясающею силою раскрыта Буниным „жуткая“, зловещая, враждебная человеку, дьявольская стихия пола. Десятая глава „Митиной любви“, в которой Бунин рассказывает, как Митя „поздно вечером, возбужденный сладострастными мечтами о Кате“, слушает „в темной, враждебно сторожащей его аллее“ потрясающий душу вой, лай, визг свершающего свою любовь сыча-дьявола; как он (Митя) в холодном поту, в мучительном наслаждении ждет возобновления этого предсмертно-истомного вопля, „этого любовного ужаса“ — принадлежит, бесспорно, к самым потрясающим и жутким страницам из всего написанного о том несказанном, что именуется полом и над чем так редко одерживает победу любовь.

Но пол не только страшен и зловещ, он, кроме того, а может быть, прежде всего, сладостен, певуч, прекрасен. Он не только зловещий ночной хохот и вопль сыча-дьявола, но и „цветущий сад“ и томное цоканье соловьев…»

«Бунин годами изображал жестокую, смердящую, исступленную и все же к свету рвущуюся русскую деревню», со страшной силой «разоблачал в „Господине из Сан-Франциско“ <…> бездушную капиталистическую цивилизацию», и теперь он «прорвался в „Митиной любви“ к глубокому метафизическому ощущению трагической природы человека».

«Митина любовь» и другие произведения, вошедшие в книгу того же названия (Париж, 1925), по словам Юлия Айхенвальда, «строгое и серьезное мудрое искусство Бунина» [786].

Вл. Ладыженский писал о «Митиной любви»: «Это, быть может, одно из самых тонких по изображению психологических переживаний произведение Бунина. Это рассказ о неудачной, трагически кончившейся любви чуткого и богато одаренного юноши. Но и вся русская жизнь определенной эпохи и русская природа с ее весной, все то, что, казалось бы, служит фоном рассказа, до такой степени сливается с переживаниями героя, что все вместе сплетается в одну поэму непередаваемой прелести» [787].

В. Кадашев в статье «Трагедия первой любви» [788] сравнивал Митю с героями Шекспира и Вагнера. Бунин на вырезке из газеты к заглавию статьи написал: «При чем тут первая любовь!» Тем самым он подчеркивал универсальность затронутых в повести проблем. А на указанные в статье толки о том, что герой — совсем юный гимназист, Бунин возразил: «А Вертеру сколько лет было? Все герои всех самых знаменитых любовных драм все мальчишки».

Любовь-страсть — вот что захватывает Бунина в «Митиной любви», за которой последовали «Дело корнета Елагина», «Солнечный удар», «Ида» и другие.

Б. К. Зайцев в рецензии на книгу Бунина «Солнечный удар» (Париж, 1927) писал: «„Митина любовь“ относится к числу так называемых „шедевров“, вещей, коими Бог не каждый день благословляет художника» [789]. Теперь он «пишет совсем по-другому» — не как в рассказах о любви «в молодом его творчестве». И в «Митиной любви», и в «Солнечном ударе» — иная манера, другой тон и накал. «„Солнечный удар“, — продолжает Зайцев, — краткое и густое (как всегда у автора) повествование о страсти, о том, что ослепляет, ошеломляет, о выхождении человека из себя… Бунину, видимо, нравится, что есть в мире стихии и силы, властвующие над человеком. Не так, пожалуй, важен человек, как то, что больше его: любовь. Точнее надо сказать: любовь-страсть, и лишь одна интересует сейчас Бунина» [790].

Другая чрезвычайно сложная, «очень характерная для данной полосы Бунина» вещь — «Дело корнета Елагина». «Это, — говорит Зайцев, — значительная повесть. Женщина написана в ней ярко и сурово. Трагедией вся она овеяна — и некоторым „разоблачением“ человека. „Ида“ — тоже любовная, но иного тона. И очень мрачен „Мордовский сарафан“ <…>

Бунин относится к тем писателям, которые зря не пишут. Если он пишет, значит ему надо так, не забава, а необходимость, судьба. И ведь чем более „роковое“ писанье, тем он вообще лучше. Для Бунина, как художника, видимо, темы любви-страсти стали теперь роковыми».

Кирилл Зайцев считает повесть «Дело корнета Елагина» еще более замечательной, чем «Митина любовь». По его мнению, здесь дан мастерский анализ судебного дела — «анализ, сделанный сердцеведом, перед которым, как перед учителем, должны склониться не только прокурор, адвокат и судьи государственного суда, но и эксперты психиатрии» [791].

В. Ф. Ходасевич отметил ту особенность бунинских рассказов о любви — «Митина любовь», «Солнечный удар», «Дело корнета Елагина», что в них предметом наблюдения является «не психология, а иррациональная сторона любви, та ее непостижимая сущность <…> которая настигает, как наваждение, налетает Бог весть откуда и несет героев навстречу судьбе <…> И характерно для Бунина, что такие иррациональные события всегда им показаны в самой реалистической обстановке и в самых реалистических тонах».

Для создания образа директора театральной школы, грубого и самодовольного актера, Бунин использовал «дело» А. И. Адашева, о котором московские и петербургские газеты в 1913 году писали как о герое сенсационных и скандальных событий (Русское слово, 20 ноября; Столичная молва, 22 ноября; Голос Москвы, 23 ноября; День, 24 ноября).

Судебное дело об убийстве в 1890 году в Варшаве корнетом Александром Михайловичем Бартеневым польской артистки Марии Висновской послужило основой для сюжета рассказа «Дело корнета Елагина». Бунин воспользовался речью известного адвоката Ф. Н. Плевако «в защиту Бартенева» и предисловием к ней в книге Ф. Н. Плевако (Речи. Т. 1. М., 1910).

Шестнадцатого февраля 1924 года Бунин произнес речь в Париже в Salle de Geographic (184, Boulevard St-Germain) «Миссия русской эмиграции». Он сказал, что эмигрантов, рассеянных по всему свету, около трех миллионов. Но численность — далеко не все. «Есть еще нечто, что присваивает нам некое назначение. Ибо это нечто заключается в том, что по-истине мы некий грозный знак миру и посильные борцы за вечные, Божественные основы человеческого существования, ныне не только в России, но и всюду пошатнувшиеся» [792].