Людмила Жукова - Выбираю таран

Только тогда вновь почувствовал, что нестерпимо горит рука. Смотрю — через комбинезон кровь проступает. На мое счастье, проезжали мимо пехотинцы на грузовике, перевязали как могли и отвезли в госпиталь, в Камышин.

Врачи «обрадовали»: сустав задет, нерв перебит, скажи спасибо, что успел к нам до гангрены, так что руку сохраним, но сгибаться не будет, с небом прощаться придется…»

Он провалялся полгода в госпитале города Пугачева под угрозой полного списания — перебитый нерв не срастался. Каким чудом он заставил искалеченную руку вновь заработать, смог двигать пальцами, поднимать гантель — знал только он один. Правда, рука так толком и не сгибалась, но Виталий, призвав на помощь всю свою выдержку, спокойно и обстоятельно объяснил врачам, что левая рука для летчика не столь важна — управляет лишь сектором газа, то есть скоростями, да выпуском шасси. Главная — правая. Она и ведет ястребок, и нажимает на гашетки бортового оружия. Убедил. Допустили.

…Вернулся Виталий Поляков в часть, а там празднуют присвоение полку почетного звания «гвардейский». Не всем частям его давали, лишь за внушительный вклад в победу над врагом. Для истребительного авиаполка это не только число сбитых самолетов, но и опасные разведывательные полеты над оккупированной территорией, успешные штурмовки вражеских позиций, эшелонов, кораблей.

Все летчики полка — обстрелянные, закаленные в боях асы. На личном счету многих — от пяти до десяти сбитых машин врага. У признанного аса комполка гвардии майора Ривкина — больше десяти. А у сержанта Полякова — один сбитый «мессер» и… покалеченная рука, поэтому первый бой в день начала жестокой битвы за Орел и Курск для него — проверка на летную полноценность.

…5 августа 1943 года в 16 часов с минутами с аэродрома в Фатеже Курской области в воздух поднялись две пары наших истребителей: ведущий Калмыков с ведомым Поляковым, ведущий Шерстнев с ведомым Маркевичем. Боевая задача четверки — поиск вражеских бомбардировщиков, идущих бомбить позиции наших наземных войск.

Что видели тогда молодые двадцатилетние парни с высоты 1500 метров? Сожженные села, незасеянные поля, изрезанные линиями траншей и ходов сообщений; ползущие к передовой колонны фашистских танков и самоходок, крошечные фигурки солдат, бегущие навстречу друг другу и не ведающие еще, кому из них суждена жизнь, кому — смерть; огненные дуги небывало плотного огня артиллерии, взметающего столбы земли, огня, дыма… Даже для воздушных бойцов, сражавшихся, как Виталий Поляков, над Сталинградом, картина тревожная.

Четверка истребителей, едва успев пересечь линию фронта у Понырей, заметила черную тучу самолетов противника — несколько десятков бомбардировщиков «Хейнкель-111» в сопровождении «мессершмиттов». Многовато для четверых. Но сейчас главное — навязать им бой, задержать бомбометание, пока с земли не поднимутся на помощь друзья-летчики.

Четыре истребителя делают разворот, набирают высоту и летят теперь уже вдогонку за врагом, используя преимущество в скорости и готовясь к атаке сверху.

Первая атака… Ведущий Калмыков по радио сообщает группе, что его самолет теряет управление и он возвращается на базу. Шерстнев передает оставшемуся без ведущего Полякову: «Виталий! Мы с Юрой отсекаем «мессеры», а ты атакуй головной «хейнкель».

…Через 15 секунд Поляков догнал «хейнкель» и, посчитав, что попал в «мертвое», то есть безопасное для себя, пространство, только нажал на гашетки, как из-под ног вырвалось пламя, опалило лицо. Только потом, на земле, выяснилось, что его, увлеченного атакой, сразил стрелок «хейнкеля».

— Что думали в тот миг?

— Да некогда было думать. Все возможные комбинации воздушных боев, вплоть до безвыходных, продуманы каждым пилотом и обсуждены на летных разборах и в беседах с боевыми друзьями еще на земле. Знаешь одно — враг не должен уйти! Единственное, что, помню, пронеслось в голове: если и погибну, то я-то один, а их на борту «хейнкеля» — четверо, да тонна бомб. И потом, я знал: этот бой я должен выиграть во что бы то ни стало!

Его пылающий «як» несется следом за торжествующим врагом, нависает над ним чуть выше справа и винтом рубит хвост бомбардировщика.

— Многие летчики признавались, что в момент тарана теряли сознание.

— Нет, этого не было. Да и что такое перед стальным винтом «яка» с его 400 оборотами в минуту хлипкий стабилизатор «хейнкеля»? Это же все равно что в электромясорубку кинуть, например, картофелину.

Но что действительно было, так это какая-то странная память, пунктиром. Помню, когда раскрылся парашют, оглядел небо и увидел падающий «хейнкель». Помню, на земле подбежали две девчонки с санитарными сумками и спросили: «Товарищ летчик! Вас в медсанбат или как?» Я их постарше года на два, на три, говорить стараюсь басом: «Или как. В полк». Дальше — провал. На какой-то машине добрался в полк. Друзья качали, поздравляли, трясли руки. А у меня вдруг разболелась моя «неглавная» левая. Я давай ее сжимать-разжимать, как привык за полгода в госпитале. Радуюсь — не подвела она меня, в строю теперь уж точно останусь.

— А сейчас побаливает?

— А я уже привык.

Виталий Константинович закатывает рукав рубахи: от запястья до плеча рука в шрамах, вмятинах, коричневых пятнах ожогов и по-прежнему сгибается с трудом. Как же мог он с такой рукой летать, совершить 175 боевых вылетов, вести штурмовки наземных целей противника, сбивать самолеты? Наконец, совершить тот, устрашивший многократно превосходившего числом врага воздушно-огненный таран? Трое против шестидесяти трех, да один из этих трех с перебитой, покалеченной рукой… В 1980-е годы один из молодых журналистов в статье к юбилею битвы на Орловско-Курской дуге написал о таране Полякова. Но по небрежности или неосведомленности автора получилось: три наших истребителя сразились… с шестью фашистскими самолетами. Что, наверное, по мнению журналиста, и так эффектно.

В те дни получил Виталий Константинович письмо из Ленинграда от своего однополчанина, после войны ставшего художником, Ивана Владимировича Коляскина, прочитавшего ту газетную статью. Возмущенный фронтовой друг писал:

«Я как сейчас помню: под вечер на фоне высокослоистой облачности с запада на восток шло, как мы насчитали с земли, 63 самолета противника, и все наши исправные машины тут же подняли в воздух, вам на подмогу. Ваше звено вначале четверкой, потом, когда командир звена, фамилии не помню, вышел подбитым из боя, ты пошел в атаку на ведущего группы бомбардировщиков. Одна атака, затем выход из нее на горящем самолете (за тобою шел густой шлейф дыма). Ты врезался в ведущего группы. Твой самолет после тарана взмыл «горкой», от него отделилась точка — ты с парашютом, потом повалили детали твоего ястребка. Самолет противника тут же начал разваливаться и падать. Наши ястребки уже взмывали один за другим в небо, а 63 фрица стали разворачиваться влево, бросая бомбы куда попало.