Альфред Штекли - Галилей

Вернувшись домой, посол рассказал Галилею о беседе с папой, но о том, что его ждет, говорить не стал. Он правильно сделал, что поберег Галилея. Почти целый месяц прошел без перемен. Лишь 6 апреля кардинал Барберини объявил, что папа и Святая служба, учитывая ревность тосканского государя к религии, особенно в вопросах, касающихся ереси, сочли уместным предупредить его посла о необходимости забрать Галилея в инквизицию. Поблагодарив за доверие, Никколини попросил, чтобы Галилею разрешили хотя бы ночевать в посольстве. Кардинал отклонил просьбу, но сказал, что тому дадут хорошие комнаты и, возможно, не станут даже запирать.

О, эти благодетели! Никколини подбадривал Галилея, а сам настроен был мрачно. Не сегодня-завтра этого больного старика, гордость Италии, ученого с мировым именем, увезут в инквизицию. Нет, он будет настаивать, чтобы слуге, по крайней мере, позволили отправиться вместе с Галилеем!

Когда за ним явились, он с трудом смог подняться. Поддерживаемый под руку, медленно сходил с лестницы. Никто из домочадцев Никколини не находил слов утешения. Женщины провожали Галилея со слезами на глазах. Увезли его в карете с задернутыми занавесками.

В помещении, куда его приводят, трое: генеральный комиссарий инквизиции, прокурор и нотарий, приготовивший перья, чтобы писать протокол. Ему велят, положив руку на Евангелие, присягнуть, что он будет говорить только правду. Его спрашивают, как он оказался в Риме. Галилей отвечает, что прибыл по распоряжению Святой службы. Знает ли он, почему приказали ему приехать?

Он думает, отвечает Галилей, что это связано с выходом в свет его книги. Комиссарий показывает «Диалог». Это его книга? Галилей подтверждает. Спрошенный комиссарием, говорит, когда ее написал.

И вдруг совсем иной вопрос: «Были ли вы прежде в Риме, а точнее, в 1616 году и по какому поводу?»

В Риме, рассказывает Галилей, он был несколько раз. В 1616 году, услышав, что мысль Коперника о движении Земли вызывает сомнения, он поехал в Рим. Он хотел убедиться, что держится только католических взглядов, и узнать, как подобает относиться к этой теории. Приехал он по своей воле и много беседовал о Копернике с кардиналами, тогдашними руководителями Святой службы. Те хотели, чтобы он осведомил их относительно этой доктрины, ибо книга Коперника весьма трудна — Галилей повторял мысль, высказанную во вступлении к «Диалогу».

Он кратко излагает суть Коперниковой системы. Его выслушивают не перебивая, а потом спрашивают, чем закончилось дело.

Конгрегация индекса, отвечает Галилей, решила, что мнение о недвижности Солнца и движении Земли, взятое абсолютно, противоречит священному писанию и его можно принимать лишь в виде предположения, как это делал и сам Коперник.

— Было ли вам тогда объявлено названное решение и кем?

— Названное решение было мне объявлено кардиналом Беллармино.

— Что и как объявил вам кардинал Беллармино?

— Кардинал Беллармино указал мне, что названного мнения Коперника можно держаться в виде предположения.

Именно так, повторяет Галилей, принимал его сам Коперник. Да и он тоже держался этой мысли лишь как предположения. Кардинал Беллармино это превосходно знал. Сохранилась копия его письма к Фоскарини, и там есть такие слова: «Мне кажется, что вы, святой отец, и синьор Галилео поступаете благоразумно, когда довольствуетесь тем, что говорите в виде предположения, а не абсолютно». Объявляя о решении, кардинал Беллармино и сказал ему, что иначе, то есть в абсолютном смысле, этого мнения не должно ни держаться, ни защищать.

Слова Галилея не удовлетворяют трибунал. Пусть он вспомнит, что ему было объявлено в феврале 1616 года!

Кардинал Беллармино тогда сказал ему, поясняет Галилей, что мнение Коперника, взятое абсолютно, противоречит священному писанию и его нельзя ни держаться, ни защищать. Однако в виде предположения тезис о движении Земли можно принимать.

Обвиняемый не хочет быть голословным. Он передает членам трибунала копию важного документа. Это свидетельство кардинала Беллармино, из которого явствует, что в 1616 году Галилею было объявлено о запрете держаться или защищать мысль о движении Земли.

— Когда это объявляли вам, присутствовал ли кто-либо еще и кто именно?

Да, присутствовали какие-то доминиканцы, но он их не знал и никогда больше не видел.

— Было ли при них сделано вам предписание относительно вышеназванной темы?

О, с тех пор протекло столько времени! Ему трудно вспомнить, были ли эти доминиканцы, когда Беллармино говорил ему о Копернике, или пришли позже. Возможно, что ему, Галилею, было сделано предписание, дабы он не держался и не защищал мнения Коперника. Но он этого не сохранил в памяти. Ведь минуло уже столько лет!

Но не вспомнит ли он, если ему прочтут объявленное тогда предписание?

— Я не помню, чтобы мне было сказано что-либо иное, и не могу знать, вспомню ли сказанное мне тогда, даже если это мне прочтут. Я откровенно говорю о том, что помню, ибо не считаю, что чем-либо нарушил это предписание. Я никоим образом не держался и не защищал мнения о движении Земли и недвижности Солнца.

Тогда ему напоминают: в предписании, данном ему в присутствии свидетелей, говорилось, что вышеназванного мнения нельзя каким бы то ни было образом держаться, защищать его или учить ему.

— Как и кто вам это объявлял?

Нет, он не помнит, чтобы подобное предписание объявлял кто-то другой, а не кардинал Беллармино. Это делалось устно. Может быть, там и были слова «не учить». Но он совершенно не помнит, чтоб произносились слова «каким бы то ни было образом».

Речь идет о том, получил ли он «частное предписание» вообще не трактовать о движении Земли или все ограничилось, как уверял Галилей, лишь объявлением ему общего постановления и тогда, следовательно, за ним, как и за другими учеными, сохранялось право упоминать о «гипотезе Коперника» ради ее опровержения. Если никакого «частного предписания» сделано не было, то само издание книги, коль скоро она была направлена против Коперниковой системы, нельзя вменить ему в вину.

Обвиняемый не спорит, не горячится. Ведь скрывать-то ему нечего. Он просто не полагается на слабую свою память. Может быть, при устном предписании слова «каким бы то ни было образом» и произносились. Их, согласитесь, ничего не стоило забыть. Тем паче что в письменном свидетельстве кардинала, которое он вскоре получил, нет слов «не учить» и «каким бы то ни было образом». Имея у себя свидетельство, он и сохранил в памяти полученное им предписание именно так, как начертал кардинал. Поэтому-то слов, сказанных ему устно, он и не помнит.