Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок
Власти не преминули обратить внимание на то, что среди правозащитников преобладали «люди еврейской национальности». Евреями были Боннэр, Копелев, Орлова и многие другие. Член этого сообщества Александр Воронель вспоминал, что в правозащитном движении СССР «было так много евреев», что это, казалось, подтверждало их роль главных смутьянов в русской истории, «которую антисемиты приписывали им со времен революции 1917 года»[782]. Русские националисты и симпатизирующие им КГБ и комсомол поспешили заклеймить правозащитное движение как антигосударственный сионистский заговор. Вячеслав Молотов, чья жена-еврейка была пламенной сталинисткой, с такой теорией был не согласен. В своих беседах с «русским патриотом» Феликсом Чуевым он сказал: «У [евреев] активность выше средней, безусловно. Поэтому есть очень горячие в одну сторону и очень горячие в другую. В условиях хрущевского периода эти, вторые, подняли голову, они к Сталину относятся с лютой ненавистью»[783]. На самом деле «активные горячие головы», по формулировке Молотова, были провозвестниками новой фазы советской истории: левое крыло интеллигенции стремительно теряло веру в советский проект.
МИННОЕ ПОЛЕ ПРОШЛОГО
Елена Боннэр сожалела, что в правозащитном движении среди «непропорционально большого числа физиков, математиков, инженеров и биологов почти не было историков и философов»[784]. Вне рамок этого узкого движения, однако, немало историков и философов находились в поиске и борьбе. В 1965–1967 годах важнейшим феноменом растущего инакомыслия было публичное требование пересмотра сталинского прошлого и марксистско-ленинского диалектического материализма. Еще недавно трактовка советской истории и самого марксизма-ленинизма была непререкаемой монополией режима, но вдруг замороженное советское прошлое начало оживать и взрываться[785]. Для многих интеллектуалов открытие подлинной советской истории означало крушение мифа, вызов их глубоко укорененному патриотизму. В 1966 году Елена Боннэр получила разрешение работать в армянских архивах для написания статьи о своем знаменитом отчиме, армянском большевике Геворке Алиханяне. Эти архивные изыскания полностью разрушили остававшееся еще у Боннэр романтическое представление о революции и Гражданской войне. Документы рассказывали о невероятной жестокости, грязных интригах и страдании. Позднее Боннэр, как и ее муж Андрей Сахаров, отвергли насилие – прикрываемое революционными идеалами – во имя борьбы за права человека[786]. Многие другие писатели и историки, собирая материалы о прошлом, испытывали подобное сотрясение устоев. Константин Симонов, собирая воспоминания о государственной деятельности Сталина, пришел в 1965 году к выводу, что почти полный крах Советского Союза в 1941–1942 годах был результатом сталинского Большого террора, когда страх парализовал все советское руководство и превратил могучую армию в легкую добычу для агрессора. «Без 1937 года не было бы лета сорок первого», – пришел к выводу Симонов[787]. Примерно в то же время свои разоблачительные работы о сталинском прошлом писали биолог Жорес Медведев и его брат историк Рой Медведев. Типичные и биографически, и социально представители левой интеллигенции, братья Медведевы с большим оптимизмом восприняли курс Хрущева и «оттепель». Братья-близнецы родились в 1925 году в Тифлисе в семье комиссара Красной армии, который назвал сыновей в честь великих борцов за справедливость: первым был француз-социалист Жан Жорес, вторым – индийский коммунист Манабендра Рой. В 1938 году Медведев-отец был арестован и умер в лагере. Во время войны Жорес воевал на фронте, Рой служил в нестроевых частях в Закавказье. После войны Жорес окончил Московскую сельскохозяйственную академию, Рой – философский факультет ЛГУ. Не имея возможности найти работу как философ или историк, Рой пошел преподавать в школу. После антисталинского доклада Хрущева отец братьев был реабилитирован, и Рой Медведев вступил в партию. Друзья отца, уцелевшие во время террора старые большевики, помогли ему устроиться на работу в Москве[788]. В 1960-е годы Жорес Медведев, на глазах которого происходило разрушение советской биологии руками Лысенко и его приспешников, написал и распространил в самиздате первое исследование этих трагических событий – книгу «Биологическая наука и культ личности». В 1969 году она была опубликована на Западе под названием «Взлет и падение Трофима Лысенко». Рой Медведев взялся за более масштабный проект – историю сталинизма. В 1965–1966 годах он начал делиться некоторыми завершенными главами книги с друзьями. Он также основал «политический журнал» самиздата, в котором отслеживал скрытую динамику внутри советского руководства после смещения Хрущева[789].
В дискуссию о Сталине включились также историки из Института истории при Академии наук – главного центра исторических исследований в СССР[790]. Ученые института подготовили для публикации два тома истории коллективизации, в которой осуждали ее как национальную катастрофу и нарушение ленинской политики терпимости по отношению к крестьянству. В исследовании цитировались многочисленные документы об уничтожении поголовья скота, смертоносном голоде на Украине, Северном Кавказе и в Поволжье. Партийные цензоры не разрешили публиковать исследование. Историки, однако, не сдавались. В ноябре 1965 года группа антисталинистов, ветеранов войны, сумела получить большинство в партийном комитете и в администрации института. Самыми смелыми и самыми энергичными из них были послевоенные выпускники МГУ – Владимир Данилов, Евгений Плимак, Арон Аврех, Павел Волобуев, Яков Гефтер, Лев Слезкин, Константин Тарновский и Александр Некрич. «Атмосфера в институте, – вспоминала одна из сотрудниц – менялась буквально день ото дня». На семинары по официальному обсуждению сталинского прошлого институт приглашал ведущих авторов «Нового мира». Московское партийное начальство было встревожено утратой контроля над институтом и активностью историков «еврейского происхождения» в его руководстве, но на репрессии не решалось[791].
В апреле 1965 года сотрудник института Александр Некрич опубликовал книгу «1941, 22 июня». Многие факты, впервые опубликованные в книге, изобличали официальную советскую ложь о начале войны. О книге узнали и прочитали ее не только историки, но и физики, математики, биологи, другие ученые-гуманитарии[792]. Некрич был ветеран войны, на которую он пошел добровольцем, член партии, и еврей. Личное участие в советском коммунистическом проекте было для него моральным императивом. Его потрясли разоблачения сталинских преступлений, но он вел себя осторожно. В то время как известные советские историки (Э. Бурджалов и А. Панкратова) пострадали за попытку пересмотреть роль Сталина в революции, доклада Хрущёва о Сталине, когда некоторые антисталинисты, в основном дети жертв Сталина, вступили в партию, Некрич признался другу: «Я бы с радостью вышел из партии, но это равносильно самоубийству»[793]. Некрич осознавал опасность темы и возможной реакции на книгу. В своих оценках он нигде не заходил дальше тех заявлений и постановлений, которые официально прозвучали во время правления Хрущева. Военная цензура утвердила рукопись для публикации. Даже рецензенты,
