Игорь Шелест - С крыла на крыло

 Самолет ждал этого и резко повалился вправо, но и летчик тоже ждал: "Шалишь, брат, тут земля!"  Самолет ударился одним колесом о землю. У Адамовича перехватило дух - он мгновенно выключил мотор.

 Задрав "морду", ИЛ повис в гигантском прыжке. От беспомощности и тоски сердце у летчика провалилось куда-то к педалям... Метров этак с семи свалились они с самолетом вниз. Летчик весь сжался в кабине... Опять удар, еще... левой, правой стойкой, с носа на хвост!.. И вдруг - он не верил глазам своим - самолет покатился вперед!

 Другой бы расшвырял колеса по полю, а этот бежит на своих двух, чуть поскрипывая. Винт молчит.

 Остановка. В ушах еще разноголосый шум. Как в тумане, ошарашивает тишина.

 Машинально сдернув шлем, Николай сидит неподвижно с минуту, может, и больше. Не сразу замечает, что творится на земле. Услышал треск кузнечиков, посмотрел на траву, поискал глазами. Скачут, трещат... До людской суеты им дела нет. Вокруг дыхание согретых солнцем цветов и травы.

 Выбрался, не чувствуя под собой ног, как во сне, отстегнул парашют и бросился на траву.

 Из  заключения  к  техническому  отчету.

   "При испытаниях ИЛ-2 на прочность после эксплуатации в частях ВВС и ремонта в полевых условиях на одном из самолетов произошло разрушение обшивки крыла вследствие недоброкачественного крепления ее - непроклейки фанерной обшивки консолей к лонжерону, нервюрам и стрингерам.

 Отремонтированный по улучшенной технологии второй самолет выдержал с полной бомбовой нагрузкой тридцать пикирований на сверхмаксимальных скоростях и перегрузках до 5,97 - без разрушений.

 Даны рекомендации по ремонту самолетов ИЛ-2 в полевых условиях". 

 Как-то разговорились о всяких всячинах с Виктором Жмулиным. Случайно коснулись и живучести машин. Я вспомнил случай с ИЛом, когда так повезло Адамовичу. Виктор не удивился и, в свою очередь, рассказал, как ему угодило снарядом в крыло и сквозь дыру в плоскости он увидел немецкие окопы.

 Жмулин демобилизовался и работает у нас на локаторе. Нет-нет да и забежит ко мне. Шевелюра еще держится, но изрядно седая.

 В тридцатые годы мы очень дружили - было много общего... вернее - все общее, своего почти ничего. Летную жизнь начинали мальчишками и уже учили парней и девчонок подлетывать на планерах. Это было тут, под Москвой, на "трикотажке".

 Многие годы не виделись: и перед войной, и в войну, и после - словом, пока он служил в армии. Когда долго не видишь человека, особенно заметно, как время потискало его в своих объятиях.

 Недавно был участником такой сценки. Встретились втроем на концерте. Двое из нас не виделись лет двадцать, а то и больше. Не без удовольствия я представил их друг другу, но не назвал фамилий. Один действительно не узнал, щелкнул каблуком и пробасил:

 - Очень рад... Вячеслав Чубуков, - сам церемонно протягивает руку.

 Другой, наоборот, узнал, но схитрил: лицо мраморное, круглые немигающие глаза, только чуть с иронией. Пожимает неряшливо руку и цедит ледяным голосом:

 - Виктор Жмулин.

 Чубук замер. Нужно было видеть, что творилось с его физиономией - как она преображалась на глазах (было время, когда друзья спали в одной палатке). Не могу удержаться от улыбки, вспоминая их встречу.

 Так вот, недавно зашел Виктор ко мне. Молчаливый всегда - молчит и тут. Я тоже молчу - так лучше. Сам думаю: "Погоди, я тебя сейчас расшевелю".

 У меня была припасена пластинка. Отличнейшая запись. Не то что граммофонная, заезженная когда-то в нашей землянке. А музыка та же. Мы ее очень любили - все инструкторы: Виктор, Колька Зоткин, Славка Чубук, Глеб Путилин, Клавдий Егоров, - да что там - все наши. Знаменитая стретта из вердиевского "Трубадура".

 На ощупь подношу иглу к первой бороздке, а сам кошусь на Виктора.

 Взвивается феерический каскад на два форте всем оркестром: будто воины вверх по лестнице со знаменем в руках и... замирают вдруг в торжественном оцепенении.

 Черт возьми! Каждый раз ловлю себя на ощущении: какой-то трепет пронесется по лопаткам, грудь будто зальет вином.

 Большая пауза... сдается, и она звучит. И вот первый такт. Аллегро (на три четверти) - ум... та... ра... та... тата... ум... та. И с ним голос:

 "Нет, не удастся, в том я клянуся, дерзким злодеям..."  Вот силища музыки! Можно поверить, в такой момент человек готов даже на подвиг.

 Мы слушаем, застыли. Благодарение гению. Несколько поколений, внимая этой клятве, трепетали!

 Пластинка кончилась. Я снял иглу. Хватит - так острей.

 - Запомнил, - буркнул Виктор и взглянул из-под ладони, как из теплой ванны.

 - Еще бы, - говорю, - твоя любимая. Ту процарапали насквозь.

 - Шипела змеючкой, а тенор героический - Франческо Таманьо.

 Мы сидим молча. В ушах еще долго серебряный звон. Виктор щурится:

 - Ты и сам-то... Мы квиты... Да, вот что: Кольку Зоткина встретил.

 - Что ты? Жив, значит! Как он? - спрашиваю.

 - На эскалаторе, он - вверх, я - вниз. Орет: "Подожди, я сейчас!" - так, будто вчера расстались. Оказывается, он инструктором и пролетал всю войну - учил на ИЛ-вторых, готовил штурмовиков. Просился на фронт, скандалил - не отпустили. Сразу после войны, в сорок шестом, ушел из армии. Куда-то нанялся на стройку механиком, а по вечерам бегал в строительный институт. Представь - окончил.

 - Молодчина; студент-ветеран; ему было под тридцать. А дальше? - спросил я.

 - Сперва строил Волго-Дон. Потом работал на Куйбышевской ГЭС. Но это еще не все, - Виктор сощурился в улыбке, - в колхозе был три года - председателем.

 - Николай? Председателем колхоза? Да ведь он москвич и в сельском хозяйстве, по-моему...

 - И я ему это заметил: "Ты ведь не бельмеса", - а он в ответ: "Поднатаскали немного на курсах. Да не это главное". - "Что ж, по-твоему?" - "Главное - быть смелым и честным. Любить людей - вот это главное", - говорит он.

 - Как же это, направили, что ли?

 - Был на стройке парторгом. В том году набирали "тридцатитысячников"; ну, понятно, и он призывал поехать своих. А ему один возьми и скажи: "Я бы поехал, если ты пример покажешь".

 - Представляю, как его заело, - заметил я.

 - Вмиг вспыхнул - прямо на собрании говорит: "Идет!"

 - И куда же он угодил?

 - В глушь, километров восемьдесят от железной дороги, в Белевский район. Ни кола ни двора - несколько полуразвалившихся хибар, многие в землянках; там и бои были и немцы... Тридцать копеек на трудодень. Страшный разор и нищета.

 - Понятно... С чего пришлось начать?

 - С пилорамы. Николай ее достал еще здесь, в Москве. Лесу там сколько угодно - начали строиться. Всем дома построили. Пилорама - это вещь! А то было так, рассказывал: "Старуха померла - похоронить не в чем, пришлось потолок разобрать, чтоб гроб сколотить".