Василий Соколов - Вторжение

Штабисты ходили с мрачными лицами. Ни за какое дело не хотелось браться, все валилось из рук. Нетерпеливо и угрюмо поглядывали они на комдива, как бы желая подтолкнуть его на единственное решение - отходить, пока не поздно. Но полковник Гнездилов медлил, только приказал все погрузить на машины и повозки, ждать...

А перед самым заходом солнца лес наполнился автоматной трескотней, и комендант штаба срывающимся голосом доложил, что просочились немецкие автоматчики.

- Какого же вы черта пропустили? Зевка дали? Отбить! - приказал Гнездилов. Долго стоял, потупясь и водя подрагивающими пальцами по небритому подбородку, наконец сквозь зубы выжал:

- Свертываемся!

Сборы были уторопленными; следом за двумя танкетками, пущенными вперед на дорогу вдоль просеки, потянулись автомашины, груженные документами и штабным имуществом, армейские крытые фургоны и повозки, к которым были прицеплены ковыляющие на двух колесах походные кухни, чугунные котлы...

То и дело взлетали над лесом ракеты, несколько секунд призрачно-зеленые отблески плясали наверху, и опять все меркло кругом. Вязкая темень летней ночи опутала и лес и землю; едва угадывалась впереди дорога - узкая, тяжелая, сдавленная тесно обступившими деревьями.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Нет ничего горше и трагичнее для бойца, чем ощущение этого скорбного, оброненного с тяжким придыханием слова:

- Отходим!..

И прежде чем встать из окопа, помедлит боец, виновато оглядится вокруг и как бы нечаянно прикоснется задубленным лицом к земле, на которой лежал, которую согревал своим дыханием, ответно греясь земным теплом и защищаясь ее могучей твердью. Тяжкая дума придавит сердце: как Же оставлять тебя, земля, если ты полита кровью людской, извечно давала жизнь и хотела, чтобы все, глядя на тебя, радовались?..

Поднимется боец устало, как после болезни, и, угрюмо опустив голову, медленно пойдет прочь, сутулясь, опустив плечи - скорее не от тяжести винтовки и ранца, а от попранной солдатской чести.

Еще час назад никто в полку и не помышлял об отступлении. Дотемна, пока враг не обошел позиции, дрались красноармейцы у болота, защищая дальние рубежи. Казалось, продержись они еще некоторое время, и помощь, которую сулил прислать комдив, подоспеет как нельзя кстати, и наверняка можно будет зайти врагу в тыл со стороны заболоченной низины, совместными усилиями - фронтальной атакой и обходным движением - ворваться в расположение немцев и если не уничтожить их начисто, то по крайней мере проредить их цепи и заставить присмиреть на этом участке. Находясь на пригорке, откуда удобно и широко виделось поле боя, майор Набоков уже зарился нанести этот ответный удар, но с горечью сознавал, что в полку на такую дерзкую операцию не хватит сил, а обещанная подмога так и не пришла. К вечеру полк, сбитый немцами с рубежа, нестройными группами ушел в заросли болота.

Вечером продолжают будоражить округу глухие, скрадываемые плотным воздухом и туманом звуки - где-то за многоверстной далью ухают взрывы, притихнут на время, и опять частые удары, отчего стонет и подрагивает земля; ближняя дорога, запруженная вереницей машин, неумолчно гудит и звякает цепями, а тут, на болотной пойме, ветер точит друг о друга лезвия камыша да зудят комары, столбиками висящие над головами.

Медленно тянется время. Непроницаема темень: шагу ступить нельзя, чтобы не споткнуться. Разжечь костер или чиркнуть спичкой не велено. Кто-то, не утерпев, высек Кресалом огонь, чтобы закурить, но тотчас на него отовсюду зашипели:

- Эй, кто там балует? Гаси свет!

- Погодите, братки... - просит боец, пряча кусок ваты в рукаве, и, обжигая ладонь, жадно затягивается дымом, потом заминает огонек, аккуратно кладет цигарку за ухо, чтобы докурить в удобный раз.

Час ли, больше лежат красноармейцы в болоте, а ни приказа, ни вообще каких-либо команд не подается. Неизвестность гнетет больше, чем сама опасность. За время, правда недолгое, пока вели бои, многие уже притерпелись к опасности, и теперь не ощущение страха, не боязнь за свою жизнь, а вот эта неизвестность - что случится дальше и долго ли придется лежать в ржавом болоте? - мучает каждого.

А дорога ревет, гудит, вызванивает цепями, словно на нее надели кандалы. И в мерклой, застойной над болотом темноте то и дело взлетают, прочертив в воздухе дугу, ракеты; их синевато-мертвенный свет Долго мерцает, и не успеет погаснуть одна, как на смену ей летит другая, шипя и разбрызгивая кровинки искр...

- И как только не надоест немцам пустяками заниматься? - говорит боец, тот, что отвел душу в махорке.

- Почему пустяками? - спрашивает Костров.

- Ну как же... Ракетницей вон забавляются. Как малые дети!

- Э-э, не от хорошей жизни они забавляются! - понимающе цедит Костров. - Это же они со страху.

- С какого такого страху? - вытягивая шею и привставая над кочкой, удивляется боец. "Как же так, - силится понять он. - Немцы зачали войну, прут на всех колесах, и сами же в страхе..."

Кострову приходится объяснять, что враг хотя и нахально лезет, а все равно боится: земля-то для него чужая, небось из-за каждого куста ждет выстрела, всюду мерещится ему смерть ответная.

- Какого же тогда лешего мы высиживаем на кочках? - вмешивается в разговор Бусыгин.

- Ждем приказа, - отвечает Костров.

- Вдарить бы их ночью - и концы в воду!

Это мнение Бусыгина разделяет и Алексей Костров. Он смекает, что самый раз врага бить в, ночное время, когда самолеты не висят над головами и у самих немцев, наверное, поджилки трясутся в темноте да еще на чужой земле.

Кануло еще несколько минут, когда ни о чем уже не хочется говорить и ничто не приходит на ум, кроме желания скорее выбраться отсюда. Как-то внезапно, будто кто сдернул с неба темный полог, посветлело. Неужели близится утро? Это было бы худо... Костров озирается вокруг - совсем отчетливо проступают кусты, на них даже заметна рябь трепещущих на ветру листьев. "Опоздали, черт возьми! Сейчас рассветет, и начнется..." подумал он и удивился, почему же молчат птицы: они всегда в такую рань возвещают приход утра. Он поднял голову, увидел сквозь разорванную наволочь облаков луну. Полная, с помятым боком, она то нырнет в облака, то снова проглянет и точно улыбается. "Тебе-то смешно, а тут хоть волком вой", - подумал Алексей.

Минуту погодя послышался строгий, низкий, будто из глубины болота идущий голос: "Приготовиться!" Внятно и бережно передается эта команда от плеча к плечу - так же негромко, чтобы не мог подслушать противник.

Идут сборы. Торопливо делается все, что нужно для боя, подвешиваются к поясным ремням гранаты, чтобы удобнее их брать, перекладываются в карманы обоймы с патронами, вещевые мешки - за спины... Клацают, вгоняя в стволы по патрону, ружейные затворы.