Святослав Рыбас - Красавица и генералы

Добровольческая армия и ее генералы во главе с Деникиным относились к немцам, как этот простой казак. Они ждали поддержки союзников и смотрели поверх российской смуты на западный фронт, где разгоралось последнее сражение армий Людендорфа против имеющих двойное превосходство армий Антанты. Людендорф пока прижимал французов... Но кроме добровольцев, немцев и союзников, множество иных сил ввязывались в борьбу и яростно сопротивлялись всем попыткам Деникина накрыть их трехцветным знаменем великодержавной России. Кубанцы объявляли себя самостоятельной ветвью славянского племени, донцы - отдельным пятимиллионным народом, украинцы призывали умыть кровью неньку Украину в священной войне с москалями. О Грузии и Азербайджане нечего и говорить, там скорее признавали немцев или англичан, чем Антона Ивановича Деникина.

Правда, Нине не было никакого дела до далеких кавказцев. Она снова привлекла к себе Виктора, благо он был легко ранен и поэтому без задержек отпущен на лечение. Они вернулись в Новочеркасск. Нина хотела добраться до своего рудника посмотреть, что с ним сталось, и, может быть, снова завладеть им. Ее зеленоватые глаза светились жадностью, а смуглое загорелое обветренное исхудавшее лицо было жестоким и привлекательным. Еще совсем недавно зачуханная, в рваных чулках, с сальными волосами сестра милосердия превратилась в даму. Она была уверена в себе, добилась внимания "Донской волны" и "Приазовского края" - напомнить горожанам, кто в тяжелые январские дни жертвовал силы и деньги на защиту Новочеркасска. Вот она, Нина Петровна Григорова, женщина-героиня. Она потеряла мужа, семью, имущество. Прошла крестный путь до Екатеринодара, вернулась обратно оборванной нищенкой. Ее мечта - посвятить себя возрождению родины.

Нина вспоминала и всхлипывала. Слезы вызывали у журналистов благоговение перед ее страданием. Ее страдания должны были закрепить в общественном мнении мысль о торжестве патриотического духа, о жертве и воздаянии. За подвиг полагалось воздаяние - это журналисты поняли, это мысль родилась у них, а не у Нины. Нина только согласилась с ней.

- Разве наши паровозы и заводы не должны скорее получить побольше угля? - спросила Нина. - Я хочу вернуть жизнь моему руднику.

И управление снабжения Донской армии не могло отказать в содействии вдове казачьего офицера, первопоходнице Григоровой: она получила подряд, она отныне становилась большой промышленницей.

Да, да, господа, она вполне могла олицетворять и объединяющее начало двух могучих сил, белого движения и донского казачества, во имя победы над большевизмом.

Если бы от нее захотели услышать что-либо иное, например об ориентации на союзников, жаждущих оплодотворить женственную больную страну, Нина бы приветствовала союзников. А можно было и немцев. Это все равно. Главное, она получала кредит и рынок.

В глазах полковников и чиновников управления Нина читала непатриотичсские нескромные желания и отвечала полными достоинства взглядами. "Я вдова, я патриотка, я капиталистка, - показывала она. - Ваш долг - бескорыстно помочь". Она ловила их - кого на рыцарском жесте, кого на фанфаронстве. И помогали!

В Нине еще жили слова Ушакова: "Моя миленькая, мое солнышко, мой цветочек". А сатиры-снабженцы напоминали ей хитроумного Симона, и ей хотелось собрать их в один мешок и спихнуть с берега.

В итоге ее работа увенчалась встречей с командующим Донской армией генералом Красновым. Чиновники излучали миротворящую любовь, подчеркивая перед ним большое значение отдаленного Нининого рудника и пропагандистский вес сотрудничества с такой известной в белом движении промышленницей-доброволкой. Никого не смущало, что известность опиралась на недавние выпуски "Донской волны" и "Приазовского края". Важно воздать Григоровой за ее страдания и верность и привлечь к себе настоящие капиталы.

Краснов не сразу понял, о чем надо говорить с молодой женщиной, с которой все рекомендовали ему встретиться. Сорокавосьмилетний, стройный, энергичный генерал сперва увидел в ней только женщину, держался галантно и поверхностно, отдавая себе отчет, что у встречи не может быть продолжения. Хотя мысль о продолжении, наверное, у него была.

- Я знаю, вы много пережили, - ответила она. - Благодарю вас.

На стенах висели портреты донских атаманов, и она быстро отыскала последний - самоубийцы.

Краснов пригласил садиться и стал говорить о долге перед отечеством, а она время от времени поднимала взгляд на изображение Каледина и думала о другом.

У него на груди серебрился значок Павловского училища, точно такой же, какой был у Ушакова.

- Вы павлон? - спросила Нина.

- Павлон, - кивнул Краснов. - Я помню вашего покойного мужа. Это был храбрый офицер, во главе эскадрона скакал на пулеметы, на верную смерть.

Он замолчал, накрыл одну ладонь другой и обеими постучал по столешнице.

- Царство ему небесное, - сказал он. - Какие люди были! Какие люди!.. Непоколебимая вера в Бога, преданность государю, любовь к родине... И их выбили в первую очередь... Ну, положим, я старорежимный генерал, чего-то не понял. А вы, капиталистка, вы ближе к народу, скажите, чем пронять эту Скифию, какую меру горя ей надобно, чтоб, как на Куликовом поле, все были едины?

- Не знаю, - ответила Нина. - Кажется, и на Куликовом поле кто-то из русских князей был с татарами.

- Да, да, - сказал Краснов. - Я понимаю. Сейчас мы опираемся на немцев, а это непопулярно. Но Дон не подчиняется Добрармии. Мы сами себе хозяева... Мы заинтересованы в вас, вы можете привлечь на нашу сторону рабочих... Нужен мир в тылу. Я надеюсь на вас, Нина Петровна!

На этом разговор закончился, и после фотографирования рядом с войсковым атаманом Нина покинула атаманский дворец. Она чувствовала, что ей везет, но не радовалась - будущее было темно.

На улице ее ждал Виктор, ходивший по площади, держась в тени зеленых, сладко пахнущих тополей. Вот он повернулся к ней боком, и под белым подолом рубахи, подхваченной тонким ремешком, бугром выпятился револьвер в брючном кармане. "Я чуть не погубила его, - подумала Нина. - Он по-прежнему верен". Виктор увидел ее, вот уж идет, прижата к груди подвязанная рука.

- Едем домой, - сказала Нина. - К чертям собачьим эту войну.

Он улыбнулся, посмотрел Бвнебо над памятником Ермаку и стал похож на старшего брата, на Макария.

- Как там наши? - спросила она. - Живы ли?

Виктор молча выгнул руку кренделем, Нина взяла его под руку и на минуту ощутила себя под защитой, когда можно ни о чем не думать.

- Пусть они воюют, а мы займемся своими делами - сказала Нина. Правда?.. Смотри, как хорошо вокруг. Солнышко светит.

За этими словами о солнце таился ужас Ледяного похода, червивые раны, тоска по людям.