Егор Лигачев - Предостережение

Однако события разворачивались иначе, и тут я хочу процитировать строки из вышеупомянутого заключения комиссии народных депутатов СССР: «К этому времени (к моменту совещания в ЦК КПСС 8 апреля) была получена шифрограмма от 08.04.89, подписанная Д. Патиашвили, о том, что обстановка в городе стабилизируется и находится под контролем. Между т. Шеварднадзе Э.А. и т. Патиашвили Д.И. состоялся обмен мнениями по телефону. Ссылаясь на стабилизацию положения в ночь с 7-го на 8-е, Д. Патиашвили посчитал прилет товарищей Шеварднадзе Э.А. и Разумовского Г.П. излишним, с чем согласились и участники совещания».

А теперь небезынтересно сравнить сказанное с заключением Комиссии Верховного Совета Грузинской ССР. Согласно ее выводам, 7 апреля в ЦК КП Грузии состоялась встреча с представителями интеллигенции, на которой Д.И. Патиашвили «оценил создавшееся положение как катастрофическое». 8 апреля в Тбилиси прошло собрание партийного актива республики, где Джумбер Ильич отметил, что «в республике создалась чрезвычайно напряженная и взрывоопасная политическая атмосфера. Экстремистски настроенные лидеры призывают к свержению Советской власти, социалистического строя». На активе было принято решение об использовании воинских частей для вытеснения с площади митингующих. Именно утром 8 апреля была проведена демонстрация военной силы — над городом летали вертолеты, по Тбилиси прошли три колонны бронетранспортеров. Вместо ожидаемого эффекта успокоения эта акция вызвала резкое увеличение числа митингующих у Дома правительства[1]9. Иными словами. 8 апреля обстановка в городе продолжала быстро сгущаться.

А в Москву вдруг полетели шифровки, выдержанные в совершенно иных, куда более оптимистических тонах, нежели накануне.

В тот день, 8 апреля, в Москву была направлена шифрограмма, в которой оптимистически утверждалось:

«В целом ЦК КП Грузии, правительство, местные партийные и советские органы владеют ситуацией, принимают необходимые меры по стабилизации обстановки… Каких-либо дополнительных к ранее принятым мерам со стороны ЦК КПСС, Правительства СССР в настоящий момент не требуется».

Эта шифровка была отправлена 8 апреля в 20 часов 50 минут — после нападения бесчинствующих групп молодежи на бронетранспортеры, когда уже были ранены шестеро военнослужащих, когда ситуация стала взрывоопасной…

А наутро, после того как трагедия в Тбилиси уже свершилась, Д.Патиашвили дал телеграмму такого содержания: «8 апреля после 21 часа, несмотря на все принимаемые партийными, советскими и правоохранительными органами меры, обстановка на митинге у здания Дома правительства республики с участием 15 тысяч человек, а также в других, частях города стала накаляться экстремистами до предела и выходить из-под контроля. Лидеры так называемого национально-освободительного движения начали оглашать планы захвата власти в республике…»

Что ж получается? В 20 часов 50 минут «владели ситуацией», а после 21 часа ситуация «стала выходить из-под контроля»…

И все-таки сам этот вопрос: почему Шеварднадзе в тот раз ослушался Горбачева? — небезынтересен. Но что касается Шеварднадзе, то я не могу припомнить случая, когда он хоть в чем-то перечил бы Генсеку. Для него это была давняя традиция. Известно, в адрес тяжело больного и почти недееспособного Леонида Ильича Брежнева раздавалось немало славословий. В те годы сложился своего рода ритуал восхвалений Брежнева, причем возник он не сам собой — его умело создавали конкретные люди. Но так или иначе, а обстановка была такой, что этому ритуалу вынуждены были следовать все политики, в том числе, кстати, и зарубежные, и не только из соцстран. С позиций сегодняшнего дня мы это справедливо осуждаем, однако надо понимать: в ту пору каждый, кто попытался бы нарушить этот ритуал, был бы немедленно изгнан. Политика есть политика, в условиях тех лет всем, кто хотел честно делать свое дело, приходилось отдавать дань ритуалу, созданному окружением Брежнева. Это относится к Горбачеву, Ельцину, Лигачеву, ко всем. Но были и истинные виртуозы, которые именно на восхвалениях-то и делали свои карьеры.

Шеварднадзе был первым среди таких виртуозов. Воздерживаясь от комментариев, я вынужден все-таки процитировать несколько характерных, хотя далеко не самых ярких, высказываний Шеварднадзе относительно Брежнева. Делаю это лишь по той причине, что они имеют общественную значимость.

В марте 1981 года на партактиве республики, обсуждавшем итоги XXVI съезда КПСС, Шеварднадзе, в ту пору Герой Социалистического Труда, сказал: «В докладе товарища Брежнева перед всем миром предстала широкая панорама прогресса нашей страны в области экономики, науки, культуры. Он словно вобрал в себя всю мощь нашей партии, ее единство, сплоченность. В нем чувствовалась уверенная поступь нашей великой Родины в будущее, к сияющим вершинам коммунизма… В каждом положении и каждом выводе доклада Леонида Ильича, в каждом его слове звучала ленинская деловитость, ленинская целеустремленность, ленинская объективность, самокритичность, подлинно ленинский, глубоко научный подход к анализу современности. На трибуне стоял Леонид Ильич Брежнев, такой близкий и родной каждому. И каждый видел, всем сердцем чувствовал, как он мыслил и творил на съезде».

Нет смысла цитировать выступление Шеварднадзе на самом XXVI съезде, могу сказать, что оно было одним из самых ярких по части славословий в адрес Брежнева.

Скажу откровенно, в глубине души я удивлялся особой эластичности политических взглядов Эдуарда Амвросиевича, его постоянной готовности во всем поддержать лидера, быстрее выполнить его указание. Вот почему, когда я узнал, что 8 апреля Шеварднадзе вопреки указанию Горбачева не вылетел в Тбилиси, то сильно этому поразился. Да, Патиашвили неожиданно начал слать оптимистические шифровки. Да, на совещании под председательством Чебрикова после переговоров с Патиашвили решили, что немедленный вылет нецелесообразен. Но ведь все это происходило днем 8 апреля — в те часы, когда Шеварднадзе должен был уже находиться в Тбилиси! И итогом промедления стало то, что «не была использована дополнительная возможность урегулирования политическими методами создавшегося в республике положения». К таким выводам, повторяю, пришла комиссия Верховного Совета Грузинской ССР.

Но время показало и другое. Используя националистический угар, к власти в республике пришли именно те силы, которые тогда искусно управляли митингом у Дома правительства, те силы, чьих лидеров поименно назвал Собчак в своем докладе на втором Съезде народных депутатов СССР, возложив на них политическую, моральную и правовую ответственность за нарушения общественного порядка. Как это произошло? Каким образом националистическим силам удалось прийти к власти в Грузии, в прибалтийских республиках, из-за чего разрушено наше государство? Что этому способствовало и что этому не препятствовало?