Виктор Лопатников - Горчаков

Идею национального единства поддерживали не только конструктивно-либеральные силы. Апеннинский полуостров стал ареной, на которой, расшатывая устои государственности, действовали отряды Гарибальди. Двинувшись на помощь к восставшим против неаполитанского короля соотечественникам, полководец, известный своим радикализмом, за считанные дни, собрав под своими знаменами тысячи добровольцев, с боями прошел всю Сицилию, затем переправился на юг Апеннинского полуострова и торжественно вступил в Неаполь.

Кавуру, вновь возглавившему правительство, было, однако, не до торжества. В свое время, когда кризис только нарастал, он тонко использовал авторитет и способности Гарибальди с целью поднятия и укрепления национального духа. Теперь ситуация выходила из-под контроля. Победы Гарибальди, действовавшего по собственной инициативе, серьезно осложнили международные отношения Пьемонта. Его заявления о том, что после Неаполя он пойдет на Рим, а затем и на Венецию, вызвали решительные действия со стороны великих держав. Франция немедленно усилила свой отряд в Риме. Австрия заявила, что любое продвижение войск к Венеции будет считать объявлением войны со стороны Сардинии. Экспедицию Гарибальди осудил и Горчаков.

Посол Пьемонта в Петербурге Франческо Олдоини так рассказывает об этом в своих мемуарах: «Однажды вечером, придя домой уставшим после официального приема, я приводил себя в порядок перед ужином. Вдруг я услышал голос князя Горчакова у себя в салоне, который громко говорил: «Мне нужно тотчас же поговорить с маркизом». И, не представившись и не дождавшись ответа, он вошел в мою комнату. Мы принесли друг другу взаимные извинения: он за то, что так внезапно ворвался, я за то, что не мог принять его достойным образом. И без лишних слов, с крайней вспыльчивостью, которая его характеризовала, князь Горчаков сказал мне: «Я только что получил телеграмму, сообщающую очень неприятные известия. Гарибальди нарушил линию ваших судов между Сицилией и Неаполем и высадился в точке пролива, совершив военное вторжение против неаполитанцев и революционизировав страну. Гарибальди преодолел линию ваших судов, не встретив никакого сопротивления, что свидетельствует о сообщничестве со стороны ваших командиров, которые позволили ему действовать на суше, и это противоречит вашим обещаниям. Вы обещали быть серьезным правительством и нереволюционным, и только на этом условии мы согласились признать вас». За этим последовала целая череда упреков и обид. Я не потерял хладнокровия и, несмотря на столь неожиданную провокацию, вспомнил великолепные советы, которые мне дал мой друг Буден во время моего первого визита в Россию, что в трудные моменты надо разговаривать с князем Горчаковым всегда на следующий день и никогда немедленно после события. Я ответил: «Я не в курсе той новости, которую вы мне сообщили. Я сомневаюсь, что информация точная и полная. Кроме того, сейчас не лучший момент спорить и упрекать, тем более что через четверть часа император ждет нас на ужин. Завтра я буду иметь честь предстать перед вашим высочеством и принять любую информацию, которую преданно передам своему правительству. Позвольте мне, однако, уверить вас, что мы серьезное правительство и, если мы давали международные обещания, мы их сдержим».

По возвращении в гостиницу у себя на столе я нашел официальную телеграмму. Я поспешно расшифровал ее сам и понял, что наше положение, до сих пор бывшее деликатным, стало сильным и заслуживающим уважения. Произошла битва при Аспрамонте между войсками Гарибальди и войсками правительства под командованием генерала Половичини. Гарибальди был ранен и взят в плен. Я тотчас же составил срочную личную записку князю Горчакову, описывающую важную новость. Моя записка заканчивалась следующими словами: «Сегодня утром в Петергофе я вас заверил, мой князь, что мы серьезное правительство, и вот тому оглушительное доказательство. Завтра, как только вы меня известите о своем возвращении в Петербург, я буду иметь честь предстать перед вами в императорской канцелярии».

Я остался очень доволен моей встречей с князем Горчаковым, который накануне вечером получил мою личную записку с известием о битве при Аспрамонте.

Он поздравил меня и мое правительство лично от своего лица и от лица императора с этим проявлением власти, которая доказывала, насколько мы были верны нашему слову. Князь намекнул на нашу беседу в Петергофе и с самой большой искренностью сказал мне, что я должен был понять ту вспыльчивость, в которой он находился под впечатлением от полученного известия»[156].

Уверив все европейские дворы, что действия Гарибальди не подтверждались никакой санкцией правительства, и тем самым стабилизировав обстановку, Кавур в то же время заявил, что дело, начатое революцией, должно быть завершено законной властью.

14 марта 1861 года Виктор Эммануил был провозглашен королем Италии. О том, каким был этот человек и как складывались его взаимоотношения с Кавуром, свидетельствует современник: «Обстоятельства и особенно гений премьер-министра <Кавура> возвысили его до положения, которое он занимает в данный момент в Италии и в Европе. Если когда-либо его имя попадет в историю, его единственная заслуга, его странное величие будет состоять в том, что он «позволил Италии сделать себя». Было бы несправедливо, однако, представлять его ничтожным монархом. Он обладает той великой проницательностью, которая присуща итальянской расе, он не лишен природного ума… он ленив и малообразован; заниматься общественными делами, председательствовать в совете, принимать решения для него слишком мучительно. Так что граф Кавур очень часто, когда возможно, его щадит, освобождая от такого рода занятий. Король чувствует превосходство своего премьер-министра, он ему этого никогда не простит: он его терпит, ненавидя в глубине души. Как все посредственные люди, он завистлив и подозрителен»[157].

Своей неутомимой деятельностью Кавур, по сути дела, на блюдечке преподнес итальянский престол монарху, хотя вряд ли у нас есть основания приписывать премьер-министру альтруистические чувства. Он был честолюбивым прагматиком, не лишенным некоторых черт макиавеллизма. Однако вся его жизнь была беспрерывным служением своей стране.

Личное счастье Кавур отождествлял с достижением государственных целей. Он никогда не был женат: скупые строчки его прижизненных биографий свидетельствуют об этом. Сделав все, что мог, «объединитель Италии сверху» умер в тот момент, когда начался процесс международного признания единого итальянского государства.